Грани Безумия

Елена ненавидит Лиссу так давно, что кажется, будто ненавидела всегда, с самого рождения. Ненавидеть Лиссу так же легко, как дышать. Ненавидеть – это значит гореть, а огонь этот бесконечно подпитывает ревность. И зависть. А ещё склизкий мерзкий страх, который, как паразит, сидит глубоко внутри Елены. Его ничем не задавить, не перебить, не заткнуть его сводящий с ума голосок. Страх всегда с Еленой, он впитан вбит в неё сотнями ударов розог (спасибо, мама). Нет, Елена не признается в том, что боится (даже самой себе). А она боится, боится до дрожи, что останется на вторых ролях, боится, что её перестанут замечать, боится быть хуже Лиссы, боится, что Нортон не принадлежит ей… И сладкие-сладкие грёзы посещали Елену тёмными ночами: то она мечтала о том, как перережет глотку Василисе прямо на глазах у её горе-мамаши, то Елене хотелось отрубить симпатичную рыжую головку самой королеве фей. Ах, Мортинова могла бы пить вино из её черепа! Хотя нет, оставить голову Лиссы гнить под палящим солнцем на верхушке копья – вот это картина действительно достойная руки художника! Но, если честно, иногда Елене хотелось сыграть ту старую пьесу, но наоборот. Она сказала бы: «Так не доставайся же ты никому!» и убила бы самого Нортона. Лучше так, чем знать, что он где-то в объятиях других женщин (сук). Все люди вокруг – фантики, битые стёклышки, ничтожные человечишки. Никто из них не имеет значения. Есть только Елена и Нортон. Она, он и их большая любовь (её большая любовь). Она бы всех убила, всех, всех (всех) (даже Астрагора), если бы это приблизило её к Норту (если бы).