Stuck

Раз. Силиконовый мячик взлетает к потолку, делая лихие обороты вокруг себя. Так быстро, что белая волнистая линия по окружности сливается в единую полосу. Мяч замирает на секунду, будто решив посоревноваться в стойкости с гравитацией, а затем резво устремляется вниз, набирая обороты, чтобы со шлепком приземлиться обратно в ладонь. Два. Шарик вновь спешит к потолку… В доме тихо, будто кто-то щёлкнул тумблером, выключив все звуки. Блаженная тишина. Вакуум. Которому, к сожалению, не суждено принести мне спокойствия. Кевина не было уже второй день, и будь я беспросветной дурой, то подумала бы, что он стыдится сталкиваться со мной после содеянного. Мячик жестко приземляется в ладонь. Мой взгляд невольно утыкается на бинт, покрывавший запястье левой руки, вздернутой к потолку. Под ними — красное месиво с болью, корочками и желтоватым гноем. Запястье, ладонь, пальцы — я их плохо чувствовала после Килгрейв-терапии, поэтому и подбрасывала силиконовую игрушку в попытке почувствовать хоть что-либо. Тщетно. Бинты наложил он мне сам. Молча подобрав с пола мое безучастное тело, он вынес меня из подвала и, повалив на диван, молча принялся копаться в аптечке. Видимо, готовился, так как ящик был прямо на столе, где раньше его точно не было. Перевязав запястье, Килгрейв хлопнул входной дверью и исчез, пропав из моей жизни на сорок восемь часов. Удивительная щедрость. Пальцы с яростью сжали мячик. Почему он ушел? Как он мог? Хочет вызвать у меня чувство вины? Или его самого оно гложет? Или он просто издевается? Может, проверяет на прочность? Я с надрывным вздохом уронила руку с мячом на кровать. Гребаная загадка. И видит Всевышний, как меня это замучало. Уголки губ невольно изогнулись вниз. Выйти из дома я не могу в виду отсутствия ключей, а лежать в вакууме два дня подряд — такое себе удовольствие, хотя до данного момента я искренне считала себя интровертом. В коридоре скрипнула половица, и мои мысли даже не успели сформироваться, как тело поднялось на постели, и я широкими глазами уставилась в темноту. Туда, где лестница вилась с первого этажа ко второму — к спальне. — Кевин? — голос звучал надтреснуто, едва слышно от хрипоты застоявшихся связок. В ответ — тишина, будь она проклята. Мне так хотелось оказаться дома, подальше отсюда, ведь была уверена, история с запястьем — лишь начало. Но сердце все еще бешено билось от радости о ребра в надежде, что вот-вот в комнату зайдет Томпсон. Посмотрит на меня мраком из самого Ада. Улыбнется хитро и лукаво, заставив завидовать Луковому. Облокотится на косяк двери, скрестив руки на груди. Я его увижу и весь внешний дьявольский вид заставит задержать дыхание, а голову поведет от того, как нежно и горячо стянет низ живота. Вяло моргнула, отрывая взгляд от двери. — Черт, — не подумав, рукой зачесала волосы назад и тут же зашипела от боли в запястье. Нос предательски защипало, — неужели я расплачусь? Вот так вот глупо из-за того, что хочу и не хочу Его видеть? — Будь ты проклят… Ни за что. В жизни не плакала, и тут не стану. Вновь откинувшись на подушки, которые небрежно сдвинула к спинке кровати, подумала о том, что с удовольствием бы сейчас покурила. Сигареты три-четыре подряд, чтобы до тошноты. Пока дым не заберет с собой раздирающие, неясные чувства; не внесет запахом табака ясность в черепную коробку. Но ни я, ни Кевин не курили, а потому откуда взяться пачке в этом доме… Интересно, а могли ли мы с ним излечиться? Так, чтобы он был не съехавшим с катушек психопатом, а я — не эмоциональным уродом? Могла ли у нас получиться… ну, не знаю. Семья? — День тупых вопросов без тупых ответов, — прошептала сама себе под нос и, с кряхтением заставив себя соскрестись с кровати, спустя мгновение уже спускалась по лестнице. Первый этаж встретил холодом, — видимо я забыла закрыть окно, — и полутьмой. Свет уличных фонарей поселка пробивался сквозь огромные окна нашего съемного дома, но его едва хватало. Нашего… Фыркнула в такт мыслей. Заурчала кофемашинка на кухне, пока я задумчиво глядела в потолок. Белесо-молочный без узоров, он вгонял в тоску. И нисколько не способствовал разрешению терзающих меня вопросов. Подобно улею пчел, они гудели, нарастая и вгоняя в легкую панику. Я давно избавилась от панических атак и их нелегких нача́л, но сейчас… Мой мозг и организм в целом были истощены нервозными ситуациями, просыпающимися эмоциями и неясностью со стороны Кевина. Он был как пороховая бочка; как вулкан — угадай, когда взорвусь. Томсон был то нежен, будто самый заботливый и чуткий мужчина в мире, то непредсказуемо агрессивный, чокнутый психопат, которому самое место в специальном учреждении. Мне так хотелось бы залезть в его голову и порыться в «записках сумасшедшего», чтобы понять его. Не из-за каких-то чувств, а просто по-человечески. Что движет им; чего он добивается? Брошенный всеми и не принимаемый миром, ему бы цепляться за любого человека, который не посылает его к черту. Хотя, мне казалось, что последнее — не исключительная черта Кевина, а прописная истина всех мужчин… Кофемашинка звонко отписала переливом мелодии, и я с трепетом обхватила руками горячую чашку, легонько дуя на поверхность пенки. Струя пара затрепетала, исчезнув из поля видимости на пару минут. Подойдя к окну, я посмотрела на гладь бассейна, в котором мы ни разу не купались — да и было бы странно, с учетом упавшей температуры. Все же осень. Кажется, где-то недалеко от сегодняшнего дня был Хэллоуин… Или будет?.. Дни смешались, а треугольный дорогой календарь с забавным зайчиком около цифр на кухонной тумбе не вносил ясности, прочно застряв на «Июне». Удивительно как мало нужно человеку, чтобы потеряться: всего лишь неперевернутый календарь и сумасшедший насильник рядом. Отчего-то в мою голову ворвалось воспоминание о теплых днях далеко в детстве, когда я с отцом гуляла по пляжу на Кони-Айленде. Шипящие волны глубокого лазурного цвета омывали полуостров, заставляя то и дело с улыбкой обращать взгляд на огромный океан, скрывающий в себе множество тайн. В воздухе витал запах соли и сладкой ваты — в летние дни здесь открывали ярмарку, где дети вымогали у родителей за пластиковый контейнер попкорна баснословные деньги. Вспомнилась широкая, шершавая ладонь отца, крепко сжимавшая мое запястье, и его улыбка, когда я на опережение отпрыгивала от очередной волны. Отца прислали сюда в командировку и он взял меня с собой… Тогда дни тоже смешались, а время спуталось, потерявшись в нашем общем счастье. Но сейчас от подобного же ощущения было страшно. Рядом не было крепкой фигуры отца, а в воздухе пахло опасностью и безнадежностью, а не сахарной ватой. Щелкнула входная дверь и я замерла, не смея обернуться. Послышался тяжелый вздох. Звон брошенных ключей о поверхность тумбочки. Едва слышные шаги: каблуки туфель отстукивали по полу, направляясь в мою сторону. А в следующий миг крепкие мужские руки скользнули по моей талии, замерев на животе в замке. Уронив голову мне на плечо, Кевин уткнулся мне в шею носом, вновь вздохнув. — Я дома, Сьюзан, — прошептал он едва слышно. В воздухе пахло опасностью, а также безнадежностью. И еще немного смертью. Совсем чуть-чуть. Как пахнет в холодильнике, когда что-то только начинает гнить. Сладковато-приторный запашок, который еще нужно постараться услышать. Я опустила больную руку на его сцепленные ладони, проводя пальцем по острым косятяшкам, пересчитывая их. Сердце билось мелко, трепетая от знакомого запаха тика, ударившего в голову хлеще бутылки шампанского. — Тебя не было так долго. Томпсон хмыкнул мне в шею и, оставив короткий поцелуй, пустив мурашки по позвоночнику, прошептал: — Знаю, — коротко, но так тепло и как-то по особому интимно. Интимнее, чем возня под одеялом. — Скучала? Безумно… Психологи или психиатры, — хрен их разберешь, — мира, считают, что человеку достаточно для счастья финансовой стабильности и хорошего секса… Не знаю насчет первого и второго, но мне кажется, что я сейчас счастлива. Не знаю, правильно ли понимаю эмоции, но мне кажется, это оно. Горло стягивает спазмом, когда он лбом прислоняется к моему лбу. Дрожат пальцы и потеют ладони, когда его губы мягко прикасаются к моей шее. Кружится голова, когда он нашептывает что-то на ухо, опаляя горячим дыханием. Мне нравились эти чувства, пусть они и порождали что-то неизведанное в моей душе. Хотелось танцевать и широко улыбаться — так сильно, чтоб до хруста треснули скулы. Томпсон бережно обрабатывал мое запястье с грустным лицом, нежно целуя пальцы и шепча что-то о том, что больше никогда и ни за что не заставит меня причинять себе боль. Вжимал мое тело в свое на диване до трещащих ребер и заверял, что и сам никогда больше не навредит мне. Целовал лицо и клялся, что не сможет без меня. Это были счастливые несколько дней, когда Кевин был джентльменом, моим рыцарем и ангелом. Защитником и надежной опорой. Мы ни разу не упали в тот порочный грех: секс ради секса. Но интима было в разы больше. Давно я не была окружена такой искренней заботой и лаской. И я потерялась. Потеряла саму себя, растворившись в Килгрейве и совершенно забыв о том, кто он. Отмела прочь, как ненужный мусор, его жестокость, грубость, сумасшествие и позволила себе тонуть в блаженстве. И вот, валяясь в кровати, он нежно прошептал: — У меня есть подарок для тебя. Мы лежали под одеялом в обнимку после сытного обеда лапшой с курицей. Закинув ногу ему на талию и прижавшись так крепко, как только могла, я, закрыв глаза, чувствовала, как его рука мягко сжимает мое бедро. Вопросительно замычав, я приоткрыла одно веко, наткнувшись на адский омут. Томпсон ласково улыбнулся и, потянувшись, смял губы в подчиняющем поцелуе. Вжавшись бедрами с ощутимым возбуждением в мои, но не переходя границы. Лишь рука сжала ягодицу, сместившись с бедра. Я шумно выдохнула, позволяя его языку скользнуть по моему. Моя ладонь легла на оголённый торс, а после на шею, притягивая мужчину еще сильнее. Поцелуй стал агрессивнее, и я жалобно захныкала, когда мужчина со смехом отстранился. Откинув голову назад, глядя сверху, он прошептал: — Не этот подарок… Хотя до него мы тоже дойдем. Вставай! И он пропал из моих объятий, резко встав с постели. Стало как-то холодно и я, ворча, закуталась в освободившийся угол одеяла. — Куда-то надо ехать? — Спросила, сильнее утрамбовывая голову в подушку. Совершенно не хотелось нарушать идилию нескольких дней после того, как он вернулся. Давно не было так хорошо. Кевин уже защелкнул ремень на брюках и схватив рубашку, обернулся: — Не ленись. Надо ехать, но, клянусь, ты будешь в восторге! Я плотнее натянула одеяло, до самого лица, и Томпсон рассмеялся. А затем плашмя рухнул на кровать, чудом не ударившись об меня лбом. Кончики носов соприкоснулись. — Позволь мне порадовать тебя, Сьюзан. Я покорно и медленно кивнула. Через каких-то двадцать минут мы уже мчались по шоссе в сторону города. Машины пролетали мимо; а мое колено грела ладонь Кевина, который легко управлял четырехколесной зверюгой одной рукой. Mercedes с урчанием лавировал между автомобилей, как влитой ложась в полосы без лишних встрясок. Легкой стрелой мы все ближе были к городу, но, к моему удивлению, на развилке Кевин свернул не к самому мегаполису, а правее. — Куда мы? — С недоумением поинтересовалась, поворачивая голову на расслабленно улыбавшегося Томпсона. Вместо ответа мужчина лишь скосил взгляд и, подмигнув, взялся двумя руками за руль. Mercedes зарычал сильнее. Когда впереди тебя неизвестность, очень сложно оставаться спокойной и с улыбкой на губах. Я тревожно вздохнула, и скрестив руки на груди, отвернулась к окну. Машина начала сбрасывать скорость перед мельтешащим впереди светофором. Параллельно нам задвигался старый пикап, за рулем которого сидел накаченный мужчина с татуировками от запястий до шеи. Странные иероглифы, будто черными змеями поднимавшиеся снизу вверх. Сбоку от него, едва заметная за широкой фигурой спутника, виднелась белокурая головка миниатюрной девушки. В пикапе явно басила музыка с зажигающим ритмом, под которую пассажирка агрессивно трясла головой то вправо, то влево, отчего светлые пряди волос разлетались в стороны, подобно брызгам шампанского. Мужчина то и дело поворачивал к ней лицо, а затем отворачивался с самой яркой и широкой улыбкой, которую я когда-либо видела. — А люди-то любят… — прошептала сама себе. — Что? Не услышал… Краем глаза заметила, что Кевин наклонился в мою сторону, будто прислушиваясь. — Мысли вслух, — кашлянув, я резко отвернулась от окна, невольно позавидовав незнакомцам в проезжающей мимо машине. Уронив щеку на сиденье, я всмотрелась в профиль Килгрейва, который отчего-то вновь нахмурился. Плевать. У меня настроение тоже несколько упало, — все же, видимо, зависть прокралась несколько глубже, чем я думала…

═╬╬══╬╬══╬╬═

UNSECRET, Neoni — Fallout

Голубые трапеции света ударили по каменной серой кладке. Едва продрав глаза и проснувшись от того, что мотор заглох, я проморгалась, поддавшись к торпеде. И когда я только успела заснуть? — Где мы? — сонным голосом просипела я, чувствуя, что место было странно-знакомым. — В Аду. Я недоуменно изогнула бровь, обернувшись на спутника, но его лицо было скрыто тьмой салона. Только на освещенном уличным фонарем точеном подбородке виднелись сжатые в напряжении губы. Секунда, две… Я решительно дернула ручку двери, которая открылась с глухим щелчком, медленно уехав вверх. Холодный ветер подхватил волосы, и я зажмурилась, когда прядь ударила по глазам. Здесь пахло протухшей рыбой — пакеты мусора были навалены кучей недалеко от дома, к которому мы приехали. Невысокая рабица, покорежанная и порванная местами; двухэтажный дом из серого кирпича с кривыми белыми рамами окон. Сердце пропустило удар. — Что за?.. — Просипела я, оборачиваясь на машину. Стоявшая чуть позади, на подобии замершей навечно статуи, она была безмолвна к моему ужасу. Как и ее водитель, который и не думал выходить из темного салона. Сжав кулаки, я поджала задрожавшие губы, вновь глядя на дом, где прошло мое детство. — Не медлит, — удар ремнем по нежной детской коже, — Господь исполнением обетования, — сухая, испещеренная морщинами и пахнувшая дешевым алкоголем рука крепче сжимает свое орудие, — как некоторые почитают то медлением; но долготерпит нас, не желая, — одинокая слеза скатывается по пухлой по-детски щеке свернувшейся калачиком девочки, вздрагивающей от ударов, — чтобы кто погиб, но чтобы все пришли к покаянию. Я тряхнула головой, сбрасывая воспоминания. Ладони, позвоночник, стопы — покрылись холодной испариной. Сука. Сука. Сука! Хлопнула дверь автомобиля. Его едва слышные шаги я почувствовала кожей, — наверное, так себя чувствуют травоядные, когда к ним крадется хищник. Его не видно, но всеми фибрами ты чуешь его. Вот я чувствовала его: подкатывающей тошнотой, слабостью в мышцах, дрожью в ногах и слезами на глазах. Хотя вру: слез не было. Будто все слезные каналы пересохли, а на слизистую насыпали песка. В доме, когда ждала его, я горела надеждой. Сейчас — ужасом. Руки Килгрейва крепко схватили меня за плечи, пальцами сжимая так сильно, что доставали до мышц. — И это твой подарок? — Не скрывая клокочующую ненависть в голосе, прошептала я. Дверь с грохотом отворилась, и хилый с виду мужчина в обляпанном пятнами джемпере и протертых спортивных штанах вышел на крыльцо. И тогда ночную тишину спящей улицы пронзил женский крик. Болезненный, горький, злой от обиды. За волосы незнакомец вытянул за собой орущую особу, нещадно волоча ее по траве в их сторону. — Вот он, — скучающе протянул Кевин за моей спиной и крепче сжал пальцы, когда я было рванула на помощь женщине. Не задумываясь, просто рванула в ее сторону, потому что узнала. Та, которая осмелилась носить нарицательное, что на устах всех младенцев… — Мама, — прохрипела я, буквально повиснув в руках Томпсона, так как ноги все же отказали. Колени просто подогнулись, и я обвисла в ладонях того, кого ненавидела сейчас и любила полчаса назад, позабыв тот ужас, что он наводил в начале нашего знакомства. Да и после… Карусель имени Килгрейва! Он заботливо подхватил меня, прижал к груди и, поцокав языком, погладил по макушке. А я все продолжала смотреть на мать. Мужик швырнул ее вперед, протащив так, что грязные штаны съехали, застряв на коленях, и остался в стороне, пустым взглядом смотря, как женщина с рыданиями пытается встать на ноги. Она сильно постарела с тех пор, как мы разъединили наши жизни. Постарела то ли от времени, то ли от беспробудного пьянства. Но ее лицо испещрили морщины, кожа под глазами и на шее обвисла, а руки стали похожи на сгоревшие спички — такие же черные и такие же худые. Я так ненавидела ее, но сейчас, глядя на истощенную, орущую от боли со спущенными штанами, оголившими белые, надорванные трусы, она вызывала у меня жалость. Мне искренне, впервые в жизни, стало жаль кого-то. — Эти два дня не прошли даром, — ухо обожгло горящим, возбужденным шепотом. — Видишь его? Я слабо кивнула, безотчетно посмотрев на мужчину, чувствуя, что вот-вот умру прямо здесь от сковывающей боли где-то внутри грудной клетки. — Это Френки… Понятия не имею, как его зовут, но мне уж очень нравится это имя! Я встретил Френки, когда ехал из ресторана, — он шатался и орал на всю улицу. Орал на женщину. Я сразу ее узнал. Вы так похожи, детка. Кевин подался вперед, с интересом заглядывая мне в глаза. Но я его не видела: не могла оторвать взгляда от копошащейся на земле матери, что пыталась натянуть штаны на тощие бедра. Руки от стресса тряслись, не слушались ее, отчего гладкая ткань то и дело выскальзывала из ее пальцев. — Тогда я остановился и, подобрав воняющих бедняг, повез их по адресу, который пробубнила твоя бухая в усмерть мать… Попутно она жаловалась мне, –больше-то некому, Френки сразу вырубился, согревшись в салоне. И на несчастную жизнь, и на мужа-урода, посмевшего развестись с ней, и на суку-дочь, которая давно, по ее мнению, горит в Аду… Прости, милая, но я не мог этого так оставить. Никто не смеет обижать тебя… Я тяжело, рвано вздохнула и повернула голову, сталкиваясь с пропастью глаз Томпсона. Он слабо улыбнулся, прошептав совсем тихо: — Чувствуя себя виноватым за то, что сорвался, а после ушел, я как раз думал, какой подарок тебе сделать. И тут, о чудо. Совпадение ли? Я встречаю ту, что угробила тебе детство… Когда эти двое выходили из машины, я приказал Френки, чтобы он вывел твою мать в определенный день, и в определенное время сюда. Во двор дома, где над тобой издевалась. Он ласково щелкнул меня по носу и, стремительно поднявшись, так, что я от неожиданности чуть не упала на спину, хлопнул в ладоши. — Итак, Френки, начнем! Незнакомый мне мужчина тут же направился к заоравшей матери и с силой, как футбольный игрок по мячу, ударил ее ногой в живот. Гол. Крик оборвался и, захрипев, женщина свернулась в клубок. — Нет, Кевин, стой! — Забормотала я, подрываясь к нему и цепляя его за локоть. Мужчина скосил на меня упрямый взгляд. — Умоляю, хватит. Прошу! Я не желаю ей такого… — А ты уверена?! — Сорвавшись, заорал Килгрейв, оборачиваясь и одной рукой перехватывая мои запястья. Рванул на себя, заставляя испугано сжаться. — Эта сука долбила мозг твоему отцу, отчего они развелись! Била тебя и унижала, уверовав в то, что твоя особенность — гребаная болезнь, которую можно вылечить Библией! Я зашипела, чувствуя, как немеет больное запястье, отдавая колющей болью в локоть. Но, кажется, он не услышал этого. — Кто будет веровать и креститься, спасен будет, — издевательски прошипел Килгрейв. — а кто не будет веровать, осужден будет, — хрипела в моих воспоминаниях мать, нанося побои ладонями, ремнем, полотенцем и всем тем, чем было удобно. Картинки замельтешили перед глазами, смешивая прошедшие дни и шепот моего Дьявола в единую песнь безумия. — Вспомни, кто лечил тебя проповедями? — надрывался Кевин, продолжая дергать меня за руки. — Кто лечил насилием? Кто сделал тебя такой? Кто не помог «в час нужды»? Ну же! Вспомни, Сьюзан, и скажи, что я не прав, считая, что твоя мать заслужила все, что происходит и произойдет с ней! Я замотала головой. Никто не достоин подобного. Подняв взор, как в замедленной съемке, различила мужчину, что несчадно бил мою мать. Она уже не кричала, не пыталась защищаться руками, — просто сотрясалась от ударов, позволяя втаптывать себя в землю. Никто не достоин такого, но… Отец ни раз говорил мне, что обычно в расходе пары виноваты оба, но в их случае для этого все сделала только моя мать. Я пробовала с ним спорить, а потом вспоминала, что ни разу не видела их целующимися, обнимающимися или вдвоем встречавшими меня из школы, или идущих в магазин. На Рождество моя мать удалбывалась шампанским и уходила спать, пока отец, искренне ухахатываясь, со мной смотрел ежегодный фильм про то, как семья забывает мальчика и оставляет одного дома. На Хэллоуин она отправлялась в обоссаный бар, пока я скучающе наблюдала на крыльце за отцом, раздававшим конфеты детям за нас двоих. Став повзрослее, на Пасху одной ночью я увидела, как мой папа прятал яйца под кусты, пока дом сотрясался от пьяного храпа… Каждый день начинался с попытки отца заставить мать лечиться; каждый вечер заканчивался скандалами моих орущих родителей. Вернее орал отец, а мать лишь что-то невнятно булькала, не в силах совладать с языком. Мой отец любил говорить, что темнее всего перед рассветом. It’s darkest before the dawn — американская пословица. Но даже тут он опустил руки и ушел, захлопнув дверь. Почему не взял меня — поздно кому-то задавать вопросы, ведь этот «кто-то» давно умер, но так ли уж не прав он и Килгрейв… Я замерла и мужчина предо мной тоже замолчал. Где-то за его спиной слышались глухие удары и стоны матери. — Ни один человек не заслуживает подобного, — все же нашла в себе силы прошептать я. — А человек ли она? — Возвразил Кевин таким тоном, будто его вопрос был резонным. — Хотя даже животное не поступит так никогда со своим ребенком. Мужчина склонил голову вбок, ожидая ответа, но он застрял в моей глотке рыбной костью — ни туда, ни сюда. Я прикрыла веки, отводя голову в сторону, но Кевин решительно обхватил мой подбородок, заставляя вновь посмотреть на него. — Ты хочешь чувствовать? Для этого нужно изничтожить корень, засевший в твоей душе. — Я уже чувствую, — пробормотала я и тут же пожалела. Ноздри Кевина раздулись, будто ему перестало хватать воздуха, а плечи расправились — мой проклятый ангел смотрел на меня свысока, прожигая взглядом. Моя вторая ошибка за все непродолжительное общение с Килгрейвом, — я показала ему, что он мне нужен; что я от него завишу. — Я хочу закончить начатое, — бросил он. Хватка на запястьях ослабла, и Томсон ласково погладил пальцами мой бинт, прежде чем отпустить. — Ты этого заслуживаешь… Если тебе… больно, ты можешь подождать в машине. И мне больше ничего не требовалось. Я трусливо рванула в сторону автомобиля, даже не успев подумать о чем-либо. Потеряв нить мыслей, спешно зашагала прочь от стонущей матери. — Сью! — Раздался надрывный крик, и я остановилась, чувствуя, что бешено бьющееся сердце вот-вот разорвет мне ребра в щепки. — Помоги мне! Моя мать никогда не говорила ласковых слов. Никогда не поощряла. Никогда не просила о помощи. А когда мне было плохо, лишь ухмылялась и уходила в очередную стопку с головой… Я, засунув руки в карманы толстовки, обернулась. Смерила мать на земле хмурым взором. Кевин, по левую руку от меня, помрачнел. — Помнишь, ты прятала письма отца от меня? — Прикрикнув, спросила я, чувствуя, как жжет глаза. Мать, оперевшаяся на локоть, чтобы видеть меня, едва заметно качнула головой, явно не ожидав такого вопроса. — А я помню. И нашла одно. Когда он заболел и только и мог, что блевать от терапии, он просился вернуться. Денег не хватало на съем жилья, и он хотел вернуться домой! Ты, жалкая сука, даже не ответила ему! В какой-то момент, голос сорвался на крик, но я уже не могла остановиться: — Он просил о помощи! — Сью, я… Я тогда много пила, — залепетала она, трусливо поглядывая то на «Френки», то на Кевина, мрачной фигурой стоявшего поодаль и не вмешивающегося в диалог. — Я-я просто забыла отправить твоему папе ответ! Мы не-не могли тогда принять… Прости меня, доченька, прости! Давай… Давай мы попробуем обсудить это? М-м? Что скажешь? Я брезгливо поморщилась на суетливое, надрывное бормотание женщины, которая буквально ухватилась за последний шанс выйти живой. От досады пнув брошенную банку из-под Колы под ногами, которая с грохотом и брюзжанием улетела в сторону, я ткнула в мать пальцем: — Пошла ты! — Сделала шаг к машине, а затем обернулась. Секунда. Я рванула в ее сторону, громко топая ботинками. — Пошла! Ты! Нога заболела, когда я с хрустом пнула мать по лицу. С хрипом ее голова отлетела назад, болезненно изогнув шею. — Сука! Еще удар — ниже, по ровной груди. Что-то разрывало изнутри, пекло так сильно, что горела сама кожа. С каждым ударом, — нос, грудь, руки, ноги, — мне становилось все жарче, голова кружилась все сильнее и сильнее. Я не видела крови, что брызнула мне на джинсы, не видела затуманенный взор замолчавшей матери, не видела улыбки Килгрейва. — Пошла ты! —Склонившись к ее безучастному лицу, проорала я и, пнув напоследок, направилась к машине. Также быстро и рвано. Шаркая ботинками по асфальту, тяжело дыша, будто в предистерии, я больше не оборачивалась. С грохотом закрыла дверь и замерла. Тишину салона нарушало лишь сбитое дыхание и издалека доносившийся бубнешь голосов. Я не знала, что Килгрейв прикажет мужику сделать с моей матерью. Да и не хотела, — потому смотрела в темноту под ногами. Что-то треснуло внутри меня. Сломалось. Сжатый кулак ударил по торпеде и я застонала от боли в руке, потрясывая ею в воздухе, а затем… Разрыдалась. Слезы водопадом потекли по моему лицу. Плечи мелко задрожали, сотрясая все тело. Я согнулась, положив грудь на колени, и попыталась закричать, чтобы унять боль, но получилось лишь засипеть. Долго, протяжно, до тех пор, пока не начала задыхаться. Я била себя; била машину; топала ногами и долбилась лбом о колени… А потом мой организм не выдержал и я отключилась.