Слишком много краски

      «Переезд» — слово неприятного, болотного цвета, где насыщенно-зелёная, почти малахитовая, «е» темнеет и тускнеет из-за чёрной «з», светло-коричневой «д» и жёлтой «р». Эта грязь разбавляется «п», похожей на прозрачную воду пресных сумерских рудников. Переезжая, Кавех не забывает прихватить единственное материальное воспоминание о некогда родном доме — разноцветные алфавитные кубики. Они не раз спасали его, приводили в порядок мысли, помогали успокоиться и найти путь к тому, чего так не хватало до этого момента. Именно алфавитные кубики дали название для проекта, которому он посвятил всего себя. Алькасар-сарай — «дворец дворцов». С невиданной ранее дотошностью он раскладывал кубики, пытаясь добиться наиболее приглядного сочетания оттенков, рождающихся в смешанных цветах. После чего складывал буквы в слова, перекатывая на языке получившуюся смесь, а перед глазами в этот момент медленно, но верно вырисовывался будущий чертёж. Многоскатная нефритовая черепица в «а». Подъездная дорога, мощённая сизо-серым кварцитом, — глубокая тень «с», разбавленная белой «ь». Циановые блики витражных стёкол из сочетания «к» и «р». До невозможного удачно вписались даже пёстрые «л» и «й», нашедшие себя в маджентовых листьях сияющих деревьев. Алькасар-сарай — так Кавех подписал чертёж своего гениального проекта. Впервые озвучив название в разговоре с госпожой Сангема-бай, он подумал, что на вкус оно как запечённый цыплёнок, маринованный специями харра. Пряный с дымным запахом тандыра. И хотя со временем осталась только горечь сажи на кончике языка, цвета его были по-прежнему яркими, затмевающими все остальные работы.       «Смогу ли я когда-нибудь сделать что-нибудь лучше?» — этой фразой Кавех неизменно исписывал старый, потрепанный годами дневник в потрескавшейся кожаной обложке. Алфавитные кубики перестали помогать. Случилось это до или после переезда в дом аль-Хайтама, архитектору было невдомёк, потому что после дворца дворцов он даже смотреть на них не мог. Просто в один момент, решив сложить какое-то интересное сочетание, Кавех вдруг осознал, что ни один цвет больше не давал красивых, тонких оттенков. Каждый кубик всё ещё был ярким, не потерявшим своей красочности, но вот буквы, кажется, упустили ту особую связь с колером. И это непонимание выплёскивалось в сумасшедший калейдоскоп, пляшущий отвратительной насыщенностью на страницах книг и в голосах окружающих. Все слова теперь выглядели чересчур броско, но при этом звучали неправильными, густыми тенями.       Мама говорила, что в такие моменты можно попытаться угомонить пёструю пляску физическим контрастом. Кавех решил попробовать и, прижавшись разгорячённой щекой к холодному дереву, пролежал на полу до самого прихода секретаря. В изнуряющих сознание размышлениях архитектор не расслышал тихую, но уверенную поступь.       — Что ты делаешь? — бесстрастный вопрос разрезал гнетущую тишину. Голос аль-Хайтама – то единственное, что осталось в рамках привычного, не омрачившегося глубокой тенью. Его тембр всё так же течёт спокойным, кристально чистым ручьём, ловящим водной гладью лучи солнца. Слова звучат бирюзовым с фиолетовыми тенями перламутром. — Кави?       Кави. Не Кавех. Кави. Так его изначально звала мама на фонтейнский манер, растягивая «и» густым мёдом. Так иногда к нему обращается Тигнари, но его сумерское произношение проглатывает окончание, округляет «и» в «э». Получается уже чуть менее тягуче, словно обрываясь на полуслове. Аль-Хайтам зовёт его так редко. Гораздо реже, чем хотелось бы. На его устах это обращение стучит рассыпавшимися жемчужинами санго с дальних островов Инадзумы. И Кавех не в силах сопротивляться молчанием.       — Пытаюсь понять, всегда ли «м» была такой неправильно оранжевой.       — Посмотри мне в глаза и скажи это ещё раз, — деревянные половицы натужно скрипнули под тяжестью тела секретаря.       Кавех, ухватив с собой кубик с буквой «м», перекатился на спину и вскинул руку. Глаза скользнули с оранжевого контура согласной к лицу аль-Хайтама. Приподнявшись на локтях, архитектор вглядывается в неестественно яркий ободок прожилок у самых зрачков. Тлеющие угли хвойного леса.       — «М» до сих пор такая же неправильная? — горячий шёпот опалял нос и щёки. Кавех чувствовал, как густеет между ними воздух. Во рту резко пересохло, а уши, кажется, горели огнём.       — У тебя в имени «м» совсем другая, я же говорил. Пламенно-тёплая, жаром отдаёт, как пылающий цветок. Но это, наверное, ещё и из-за мягкого знака, он белый и все буквы ярче делает. Хотя в остальных словах…       Аль-Хайтам молча слушает бурную исповедь Кавеха, но в то же время не слышит ни единого слова. Всё теряется в звенящем шуме, пока он смотрит, как двигаются обветренные губы, дёргается адамово яблоко и лихорадочно мечется по комнате взволнованный взгляд. Кавех смотрит куда угодно, но только не на него. Голос у архитектора дрожит, скачет тональностями, а потом резко смолкает. Кавех, раскрасневшийся и тяжело дышащий, смотрит на него в упор и отчего-то хмурится.       — Ты не услышал ничего из того, что я сказал, так ведь?       — Ни единого слова, — хрипло выдыхает секретарь и быстро склоняется ближе, сокращая разделяющие их сантиметры и встречая сухие губы поцелуем. Влажным, горячим и чувственным.       Его имя ощущается у Кавеха на языке кислым цитрусом и холодом дроблёного льда, сводящим зубы. До этого архитектор думал, что целовать Хайтама — всё равно, что пить свежевыжатый лимонный сок, но всё ощущается слишком обычно, без привкусов и цветных пятен. Кавех замирает, подставляется под чужие губы, скользящие по шее и ключицам, и пальцы, оглаживающие плечи и оттягивающие светлые пряди на затылке. Аль-Хайтам утыкается носом ему в шею, дышит тяжело и прерывисто. Беспорядочно шарит руками по лопаткам, оголённым вырезом рубашки. А потом снова целует. Пылко и самозабвенно. Заставляя дыхание застревать в горле. Кавех под лёгкими касаниями плавится, жмётся теснее бёдрами, а потом медленно опадает на пол и тянет его за собой, вынуждая упереться ладонями в лакированное дерево.       Аль-Хайтам угрожающе нависает. Быстрым движением стягивает мешающую безрукавку. Торшеры купают его сильное тело в янтаре, ласкают мягким, рассеянным светом, пьянят приглушёнными оттенками оранжевого и жёлтого. Он подцепляет края шёлковой рубахи и выпутывает Кавеха из совершенно ненужной одежды. Наваливается, притирается. Ближе. Целует. Долго и глубоко. И смотрит, не отрывая глаз.       — Х…там… — Кавех запинается, давится воздухом после мучительных поцелуев.       Тлеющие угли в глазах и «м» в конце его имени воспринимаются самым правильным оранжевым.