Часть 1
***
«Можно подумать, что у меня нет своих дел, кроме как присматривать за младшим братом и слушать его нытьё», «Почему отец просто не может взять его с собой, на свою любимую работу, так давно ставшую для него важнее семьи?» «Ненавижу...» – такие мысли посещали меня очень часто, жаль, что я так поздно понял, каким был идиотом...
Солнечный летний день 1983 года. Эту дату я запомню до конца своих дней, точно так же, как запомню и испуганные лица своих друзей и посетителей пиццерии, пришедших по случаю дня рождения Криса.
Я уверен, эта дата будет выгравирована в самом сознании, будет напоминать мне о моей самой большой ошибке, ведь в тот день я сломал не только жизнь моего младшего брата...
***
Светлые стены, выкрашенные белой краской; большое окно, пропускающее тёплые солнечные лучи, которые в этой ситуации были чужеродными; неприятный больничный запах, въедаюшийся в сознание и дурманящий его; пиканье аппаратов, показывающих жизненные параметры...
Прошёл почти месяц. Почти каждый день в течение этого времени я приходил сюда, тщетно прося прощения у брата, который так и не приходил в сознание. Иногда со мной приходили друзья, я думаю, или даже уверен – их тоже мучила совесть за то, что мы сделали; Но чаще сюда заявлялся отец, в такие дни я старался уходить из палаты...
***
Затянувшуюся тишину прорезал непрерывный, пронзительный писк аппаратуры, свидетельствующий о том, что только что оборвалась чужая жизнь.
– Крис... – не знаю зачем, но я позвал брата, мой голос был тихим, почти как шёпот, и очень быстро растворился в воздухе, не оставляя после себя ничего.
Мне показалось, что я оглох. Я поднял взгляд на мальчика, лежащего передомной на больничной кровати: его кожа была очень бледной, почти что безжизненной, хотя, это так и было, аппаратура подключённая к нему не прекращала протяжно пищать, но из-за шока я её почти не слышал; вьющиеся тёмно-каштановые волосы торчали из под бинтов, обрамляющих голову, в особенности лоб. Моя рука продолжала сжимать его небольшую, всё ещё тёплую ладошку.
Почти не слышал я и шаги, эхом отдающиеся от бетонного пола и белёных стен. Зрение затянуло слёзной пеленой, несколько капель скатились по щекам и упали, разбиваясь о холодный пол.
В палату вбежали несколько мед работников, наспех вытолкнувших меня в коридор. От их присутствия не было смысла – они уже не смогут спасти Криса, только зафиксировать дату и время смерти.
Не помню как вышел из больницы... Ноги подкашивались, а из груди то и дело вырывались сдавленные всхлипы. Я опустился, садясь на бордюру, неподалёку от злосчастного здания...
Элизабет умерла полтора года назад; вскоре из семьи ушла мать, просто ушла, ничего никому не сказав. Я всё ещё не верил в это; в голове не укладывалось: как наша любящая и всегда заботливая мать могла так просто исчезнуть, забыть о муже и оставшихся детях? После этого отец стал ещё дальше, чем был когда-либо: целыми днями пропадал на работе, а если был дома, то не обращал на нас внимание и раздражался по мелочам; мне не оставалось ничего, кроме как с утра до ночи присматривать за Крисом. Когда-то я хотел, чтобы у меня был брат, честно, искренне хотел, но ситуация, в которой мы оказались, постепенно разрушила всё.
Мы с отцом остались совершенно одни. Как теперь возвращаться домой? От воспоминания его реакции на произошедшее месяц назад, в душе что-то замерло.
От чего я плакал теперь? От жалости к брату, погибшему по моей вине? А может быть от боли и обиды, от жалости к самому себе, и к жизни, которая к пятнадцати годам превратилась в этот кошмар?
Знаю, что был трусом, но домой я так и не пришёл, остался у одного из друзей на несколько дней.
***
Погода была пасмурная: бело-серые тучи, в некоторых местах переходящие в более тёмные тона, постепенно затягивали небо; порывы ветра колыхали кусты и деревья, разнося по округе листья, которые не смотря на свою зелень, всё же не смогли удержаться на родных ветках.
«Наверное, скоро будет дождь» – подумал я, неспешно идя по знакомой дороге. Уже на подходе к дому, с неба всё-таки начали накрапывать мелкие капли, со временем набирая силу и намереваясь перерасти в ливень.
Дойдя до крыльца, я остановился, какое-то время не решаясь зайти. В голове роилось множество мыслей, отнюдь не самых приятных. Рука сама по себе выудила ключ из кармана и вставила в замочную скважину, стараясь открыть дверь как можно беззвучнее.
Дом встретил меня мёртвой тишиной, которую не хотелось нарушать. Прислушавшись, но так и не обнаружив каких-либо звуков я тихо пошёл по направлению к залу; сердце защемило от тоски: раньше, когда все были живы, мы любили сидеть там вечерами и смотреть фильмы всей семьёй, но сейчас никого не было...
Уже было собираясь прошмыгнуть к своей комнате, половица предательски скрипнула под ногой, заставляя меня застыть на месте, не только из-за внезапно нарушенной тишины, но и от пристального взгляда, от которого появилось острое желание провалиться сквозь землю.
Шторы на кухне были наполовину задёрнуты, не пропуская должного количества света, которого и так было мало из за дождливой погоды.
– Где ты был? – голос отца звучал тихо, немного хрипло, но от этого не менее строго.
Мужчина поморщился, как будто пытаясь прогнать головную боль, и, затушив сигарету, встал из-за стола, на котором стояло несколько уже опустевших бутылок из под алкоголя и были разбросаны окурки от сигарет.
Я молчал, опустив взгляд в пол. Ответить было нечего. Я ждал, когда он скажет что-нибудь ещё, но в глубине души боялся, что он выбросит меня на улицу как какую-то дворняжку, без породную, никому не нужную, и скажет возвращаться туда, от куда пришёл.
– Ты вообще понимаешь, что натворил, Майкл?! – он спокойно подошёл ко мне, лицо не выражало ничего кроме усталости и это пугало. Характер отца я мог бы сравнить, разве что со спичкой: внешнее спокойствие в любую минуту могло моментально смениться на вспыльчивость и гнев.
– Я не хотел его убивать... – на этих словах голос дрогнул, а я в очередной раз почувствовал, как начинают течь слёзы; в следующий момент левую щёку обожгло от сильного удара.
– С этого дня ты под домашним арестом. Выйдешь из дома до окончания лета и точно больше не зайдёшь обратно – сказав это, он вытолкнул меня в коридор по направлению к моей комнате.
***
Я стоял перед зеркалом у себя в комнате, рассматривая отражение. Щека покраснела от удара и болела: скорее всего останется синяк. Но мне, в прочем, без разницы – пощёчина и домашний арест лишь малое, из того, что он мог сделать.
Плюхнувшись на кровать я накрылся одеялом почти с головой. Не хотелось ни о чём думать. Было противно от самого себя, от осознания своей испорченности и того, что в таком возрасте я уже фактически стал убийцей.
Из не занавешенного окна в комнату проникали солнечные лучи – тучи уже рассеялись, уступая место небу, окрашенному в светло-серо-малиновые тона, предвещающие скорый закат, а затем и сумерки.
Я закрыл глаза, погружаясь во тьму.
***
Каждый день тянулся как вечность. Отец со мной почти не разговаривал, как будто я вовсе перестал существовать не только для него, но и для всего мира. Иногда, сидя в пустом доме, в давящей тишине, я и сам начинал всерьёз задумываться: «А не умер ли я? Может, моё тело тоже, лежит сейчас где-нибудь на кладбище, рядом с братом и сестрой, а то, что я вижу – мой личный ад, где я должен буду находиться до скончания времён?»
Всему приходит конец, и этому лету он тоже пришёл...
