Ставка

      Он бросил меня там: истерзанную в кровь, потерявшую сознание на коленях перед постелью. Он даже не отвязал меня и окно в комнате не закрыл. Я очнулась от всё той же жгучей боли, но на этот раз это был не Чонгук. Это были служанки, пришедшие утром по его же распоряжению. Только утром.       И, найдя меня в полубреду-полузабытьи, отвязали, положили на кровать. Попытались стереть запёкшуюся кровь. Но спина, как и ягодицы, была одним сплошным месивом, и любое прикосновение вызывало жгучую боль. Я вновь начинала кричать, так и не приходя в сознание, и они отступали.       Дальше помню урывками. Кто-то пытался позвать медика, кто-то даже, кажется, плакал. Глаза я не открывала, лишь слушала их приглушённые голоса.       — Нужно позвать сюда медика, ты посмотри, что с её спиной! Да у неё же кожа рассечена, так что инфекция может пойти.       — Ты в своём уме? Чонгук запретил звать медика, хочешь оказаться на её месте?       — Но что тогда делать? А вдруг она умрёт… Мы даже обезболивающее ей не можем дать…       — Рану сами зашьём, за нитками иди, а лекарства уж добудем как-нибудь, сначала с этим надо разобраться.       Моё помутневшее сознание прояснилось, когда кожи коснулось холодное острие. Я застонала от боли, когда чужие руки аккуратно, но крепко свели два конца рассечённой кожи вместе и вонзили иглу.       — Тихо-тихо, Лиён. Пожалуйста, потерпи, если господин услышит, то не знаю, что будет… — наверное, это была Дауль или кто-то ещё, с кем я работала во второй день пребывания тут. Глаза открыть у меня так и не вышло и как бы сильно я не хотела, крики боли остановить не получалось. В конце концов, мне засунули ткань между зубов, и с каждой новой вспышкой боли я плотно сжимала челюсть, превращая крики в мычание. Наконец всё закончилось, ткань убрали, а я снова впала в забытье.       — Лиён, Лиён, пожалуйста, очнись… — тихий голос послышался рядом с ухом. Я приоткрыла глаза и увидела перед собой незнакомое лицо служанки. Продержаться с открытыми глазами долго не получилось, и я снова закрыла их.       — Фух, живая. Нам показалось, что ты не дышишь.       — Я уже и не знаю, что делать. Если жар не снимем, она и вправду помереть может. Жаропонижающее надо где-то добыть и хорошо бы какие-нибудь антибиотики.       — Ну вот тебе-то откуда знать? Ты что, на врача училась?       — На юриста я училась! Но надо же что-то делать, чёрт возьми! А вдруг и правда инфекция пошла?       — Господи, за что мне это на старость лет. Сидите здесь, у меня в комнате были жаропонижающие, сейчас принесу!       — Куда ты пойдёшь? Там же господин в гостиной сидит!       — Спрячу! Я же не дура, идти и ему перед лицом махать таблетками!       Дальше опять сон. Без сновидений, без каких-то либо тревог, просто чёрная дыра, в которую я падала и падала. А потом меня снова разбудили, чтобы выпила таблетку. Всё это время я лежала на животе, и дать мне воды оказалось проблемой: от любых прикосновений я скулила, точно побитая собака, и напоить меня им так и не удалось. Потом кто-то смог раздобыть бутылку с дозатором, и с горем пополам меня всё же удалось напоить.       Потом снова сон, но теперь уже с кошмарами. После таблетки мне стало в два раза хуже, лекарство подействовало ненадолго; меня бросало в пот, волосы можно было выжимать. Жажда воды мучила через каждые полчаса, и я то и дело просыпалась с пугающим хрипом:       — Воды… Воды…       Меня поили, вытирали влажной тряпкой и так в течение двух часов. Затем температура поднялась снова, потоотделение усилилось, и сидевшие возле меня служанки забеспокоились о том, что нужно поменять постельное белье и одеть меня во что-то. Одна из служанок, чья комната находилась в противоположной стороне от нахождения Чонгука, принесла своё постельное бельё и свои личные вещи. Поднять меня с кровати оказалось ещё более непосильной задачей. От любых прикосновений я по-прежнему выла, девушки не знали, как подступиться ко мне, с чего начать. В итоге я попыталась взять себя в руки сама. Приподнялась на руках, свесила ноги. Любое движение сопровождалось болью, а потом меня взяли под руки и кое-как довели до кресла, усадили.       Сидеть оказалось так же больно, поэтому я выгнулась и едва не свалилась на пол. Служанкам пришлось поднять меня на ноги. Меня подвели к стене, и я опёрлась на неё руками, две девушки поддерживали моё обессиленное тело с двух сторон.       Женщины, меняющие постельное бельё, торопились, старались сделать всё как можно быстрее: ноги меня едва держали. Наконец меня вернули в кровать, я легла, и мне показалось, что за это время я устала больше, чем за всю жизнь. Я тут же провалилась в сон.       Пошли вторые сутки. Чонгук не приходил, служанки не отходили ни на шаг. Состояние моё не улучшалось и не ухудшалось, оно не менялось. Ынчжу, медсестра, которая лечила меня в первый раз, прибежала сразу же, как только Чонгук выехал за ворота особняка по своим делам. Посмотрев на мою спину и на зашитую рану, она испуганно охнула. Потом послышалось бряканье: мне обрабатывали спину, этого я почти не помню. После меня будили, чтобы напичкать таблетками, далее, видимо, делали укол или ставили капельницу… Этого совсем не помню. Ынчжу оставила служанкам лекарства в маленьких баночках, чтобы их в случае чего можно было легко спрятать в одежде, и объяснила, что делать, если вдруг мне станет хуже. Она ушла, как только за окном раздался звук подъезжающей машины.       — Там два автомобиля… Вот чёрт, надеюсь… Лиён не тронут.       — Это машина Юнги, уж он-то её не тронет.       — Чёрт знает этих психопатов…       В следующий раз меня разбудили крики. Только не мои собственные, не служанок, а ругательства, брань. Голоса доносились откуда-то издалека, слов было почти не разобрать, лишь иногда чёткие оскорбления летели в адрес неизвестно кого. Вокруг меня появилось напряжение, служанка замерли, затаив дыхание, а потом послышался оглушительный звук, словно кто-то мебель перевернул.       — Уйду на пенсию завтра же, к чертям собачьим это всё….       — Повезло тебе, мне вот до пенсии ещё далеко в мои двадцать три…       — Вы всё шутки шутите, а они там сейчас поубивают друг друга!       — Ну и хорошо! Всем от этого легче будет!       Я хотела что-то сказать, да не смогла. Сил говорить или шевелиться у меня всё ещё не было. Я вновь уснула, и душу мою не беспокоило ничего. Ни то, что происходит там, внизу, ни то, что будет со мной потом. Сознание моё будто было близко к смерти, я чувствовала, что такое «всё равно», ведь ты в любом случае умираешь; они остаются здесь со своими проблемами, а я ухожу. Туда, где меня уже никто не найдёт.