Ставка

      Слишком большая суматоха началась в обстреливаемом клубе, люди бежали, не разбирая дороги, наступая друг на друга, ругаясь и испуганно крича. Я вёл Лиён возле самой стены то слишком быстрыми шагами, то, наоборот, чересчур медленно, крепко сжимая её ладонь в своей и оборачиваясь на неё каждую секунду. Девушка крепко сжимала в руке полы своего длинного платья, и с каждым шагом я всё больше чувствовал, как сильно она впивалась ногтями в мою кожу, выражая весь свой страх и нервозность. И всё же, несмотря на столь пугающую обстановку, держалась она достаточно хорошо, с её глаз и не думали падать слёзы, а чуть дрожащее тело упорно сдерживало в себе крики страха.       Среди мелькающих туда-сюда людей я не мог разобрать кого-то из своей компании, но ни за кого, кроме Лиён, не переживал. Наконец, перед нами оказался чёрный выход. Я толкнул заранее отпёртую дверь, и мы выскользнули из здания, открывая дверь полностью нараспашку. Увидев спасительный выход, бесчисленное количество людей бросилось наружу, я вёл Лиён в сторону парковки. Лишь только сев в автомобиль, девушка испустила тяжёлый вздох и обхватила себя за плечи, откинулась на спинку сиденья. Я завёл машину и спустя несколько секунд и мы стремительно мчались прочь от опасного места.       — Что это было?       — Думаю, Чонгук кого-то сильно разозлил. Это не редкость.       Мне на секунду стало стыдно за своё вранье.       — Даже интересно, кто этот бессмертный.       Лиён сказала это немного саркастичным тоном так, что я действительно ощутил некий прилив стыда за свою ложь. За всё время ни в клубе, ни где-то ещё подобных обстрелов не было. Это первый раз, и можно только представить, в какую ярость это приведёт Чонгука.       — Куда ты меня везёшь?       — К себе домой, Чонгук приедет за тобой, как только всё разрешится. Я напишу ему сообщение.       Лиён немного неудобно поёрзала на месте, казалось, мои слова заставили её нервничать.       — Не думаю, что Чонгук обрадуется...       — Да, он ревнует. Но сейчас у него нет выбора, рядом с ним небезопасно, а он не захочет рисковать твоей жизнью.       — Когда я лежала в постели в бреду и вся избитая, мне так не показалось.       — Лиён, он знал, когда остановиться.       Эти слова даже мне дались тяжело, в голове крутились мысли о том, какой ужас из раза в раз ей приходилось терпеть, возможно, в надежде на скорую смерть, но не подозревая о том, что без его желания на тот свет ей никогда не уйти.       Дома я нашёл для Лиён сменную одежду. Вещи эти некогда носила Мэй, после её смерти я так и не нашёл смелости вернуть все оставшиеся от неё вещи её одинокой матери, до сих пор скорбящей по единственной дочери, до сих пор так сильно проклинавшей меня за то, что не смог уберечь её единственную родную душу. Всё, что сейчас я мог теперь делать, так отправлять к ней своих людей под видом волонтёров, с продуктами и другой материальной помощью. Потому что точно знал: от меня она не примет даже жалкой копеечки.       Красивое платье персикового оттенка идеально сидело на Лиён, в точности облегая её стройную фигуру. Я невольно подметил, что размер с Мэй у них один и тот же, и фигура почти одинаковая. И даже характеры у них похожие: глаза, только разные, да волосы. Мэй была черноволосой, и волосы её были немного кудрявыми, отчего она вечно их выпрямляла, а мне это не нравилось. Лиён, наоборот, была тёмно-русой с прямыми волосами, и они доставали ей до поясницы. Глаза у неё были тёмно-карие с каким-то блестящим оттенком, а Мэй была голубоглазой с длинными ресницами.       Лиён не отказалась от предложенного мной позднего ужина. Находясь в доме Чонгука, я мог предположить, что питается девушка не очень хорошо. И я был уверен, что не ошибся. За ужином между мной и Лиён завязался сначала простой, а потом сложный разговор. Девушка расспрашивала меня о моей жизни, я отвечал либо односложно, либо вскользь, проходился по правде. Но тут, как бы невзначай, девушка бросила фразу, сказанную Чонгуком. О моих грехах, которых у меня побольше, чем у него. Я усмехнулся с этого заявления, сразу поняв, на что рассчитывал Чонгук. Отпугнуть девушку приукрашенной правдой обо мне, прекрасно зная, что её добрая душа не сможет вынести печального рассказа о ребёнке-инвалиде и старшем брате, издевающимся над ним.       — Не хочешь — не рассказывай, я ведь не настаиваю, да и права не имею...       — Ну нет уж. Уж лучше я расскажу тебе всё как есть, чем Чонгук наговорит неизвестно чего. А ты сама решай, ненавидеть меня или нет.       Я сделал глоток ароматного кофе, стоящего возле меня, и принялся за рассказ.       — Я не желаю как-то оправдать себя, но просто хочу, чтобы ты знала: когда я издевался над своим братом и я сам был ребёнком...

***

      С тех пор, как он родился, вся моя жизнь превратилась в чёрно-белую картинку с заботами о безжизненной душе. Не осталось ничего: ни целей, ни приоритетов, ни даже принципов. Вся суть существования теперь заключалась только в заботе, которая не имела никакого смысла. Пустой безжизненный взгляд, ноль самосознания, никакой благодарности, вообще ничего. Как будто ухаживаешь за куклой и веришь, что стоит тебе отвернуться, и она оживёт. Но, увы, это было лишь моей мечтой, глупой детской фантазией, хоть я и видел, что родители тоже думают об этом, однако понимание, что это не так, каждый раз разбивало их сильные души. С каждым днём я видел, что сила духа их угасает.       Некогда счастливая семья, полная гармонии, от которой теперь остались лишь руины с полуразваленными воспоминаниями о любви и покое.       Когда матери было двадцать пять, они с отцом приняли решение завести второго ребёнка. Мне тогда было семь лет, и я с нетерпением ждал появления на свет братика или сестрёнки, но у мамы всё никак не получалось забеременеть, а когда, наконец, получилось, врач сообщил неприятную новость. Высока вероятность, что ребёнок родится с синдромом дауна. Безусловно, никого это не обрадовало, но родителей не отпугнуло. Они твёрдо были уверены в том, что справятся с этим, и их уверенность передавалась мне. Я не видел в людях с теми или иными отклонениями слабину или недостаток общества, я считал их равными и заслуживающими уважения и заботы. Мы с предвкушением ждали рождение моего младшего брата, надеялись на лучшее, но родители не видели проблемы в том, если ребёнок родится с отклонениями. Они вообще не придавали этому значения. Ещё даже не родившись, он уже был для нас всех равным членом семьи.       Но когда он родился, выяснилось: ни я, ни родители не были к этому готовы. Опасения врачей не только подтвердились, более того, всё оказалось ещё хуже, чем кто-либо мог предполагать. Мальчик родился с редким мозаичным синдромом дауна. По началу, когда в палате мы услышали это определение, то ничего не поняли, однако когда врач перечислил, что будет необходимо ребёнку для жизни... Я даже не знаю, как передать то, как сильно мы были шокированы услышанным. Я расстроился тогда сильнее родителей, первая мысль была: «Я никогда не смогу с ним поиграть или поговорить». Однако потом пришли мысли похуже, успокаивала лишь надежда на возможное дорогостоящее лечение, которое могло помочь.       Маме принесли ребёнка в палату, мы с отцом сидели рядом, моя любовь к младенцу поугасла после слов врача, а вот родителям не терпелось его увидеть. Когда медсестра отдала его матери в руки, я не удержался от гримасы отвращения, исказившей моё лицо. У младенца были странной уродливой формы уши, маленький кривой нос, плоское округлое лицо, плоский затылок, широкая укороченная шея — всё это позволяла увидеть полураспахнутая пелёнка, которую раскрыла мать. Я не увидел на лицах родителей радости, от которой они светились пару дней назад. Я вообще ничего не увидел. Самое жуткое было то, что ребёнок совершенно не шевелился, не плакал, он просто был куклой.       У матери потекли слёзы, когда врач объяснил ей, что кормить его грудью она не сможет. И сам самостоятельно питаться он не сможет никогда, только через трубки, как и дышать. Пока его дыхательная система работает сама, к тому же её поддерживают в больнице, но если они хотят забраться ребёнка домой, придётся купить все необходимые препараты и приборы, благодаря которым он сможет жить.       Тяжело. Родителям было тяжело обоим. Сначала они этого не показывали, а потом я уже и перестал узнавать в них тех родителей, которых я знал. Спустя семь лет мы все стали друг другу чужими людьми, и объединяла нас только забота о Кёнду. Мне стыдно думать об этом, но он был полным овощем. Он не разговаривал, не чувствовал боли, не проявлял никаких эмоций, я даже порой не считал его за живого человека.       Моё мировоззрение навсегда изменилось с тех пор. Дорогостоящее лечение, из-за которого отец влез в кредиты, оказалось пустым, оно не дало никакого прогресса, а потом врачи и вовсе объявили нам, что вылечить его у нас не получится никогда. Потом отец ушёл к другой женщине. С тех пор мы с ним не общались, но по слухам от соседей я слышал, что его новая жена родила ему ребёнка. Здорового. Не передать словами, как матери тогда это разбило сердце. Ей было тяжело работать и ухаживать за Кёнду одновременно, что уж говорить обо мне. На меня у неё просто не было времени. Мама работала обычным маляром, и денег у нас категорически не хватало, я собирался устроиться на работу, хотя бы на раздачу каких-то листовок, но мама категорически отвергла эту идею. Если я выйду на работу, кто будет сидеть с Кёнду? Мне и так нередко приходилось уходить раньше из школы, а потом и вовсе перевестись на домашнее обучение, чтобы быть постоянно дома. Вынужденная привязанность к брату душила меня, я не мог выйти на улицу тогда, когда захочу, я не мог приводить в дом друзей, хотя друзей у меня тогда и вовсе не было, я ни с кем общался. Мама лишь изредка, уставшая с работы, интересовалась моей учёбой, и на этом всё. Я видел, как сильно она уже и сама ненавидела этого ребёнка, но её воспитание, её душа не позволяли ей отказаться от него. Она будет чувствовать себя отвратительно, если отдаст его в детский дом.       Кенду не произнёс за всю свою короткую жизнь ни звука. Когда он был младенцем, он не плакал, когда он хочет есть, он так же не мог дать об этом знак. Мы сами кормили его ровно в то же время, что и обедали сами. Хотя, когда матери не было дома, я мог не кормить его весь день, он всё равно не заплачет, не скажет и ничего не сделает. Иногда я мог позволить себе ударить его бездвижное тело, но он не подавал даже признаков боли. Иногда мама видела синяки на его теле, и она знала, что это я, но молчала. Даже ей уже было его не жаль, она жалела обо всём.       А однажды я пришёл домой из магазина. На диване лежало неподвижное тело Кёнду с открытыми, как обычно, ничего невыражающими глазами, я бросил брезгливый взгляд и пошёл к матери в комнату, чтобы сообщить, что купил всё, о чём она просила. Я открыл дверь. Она лежала на боку недвижно, и я тихо прикрыл дверь, решая не тревожить её сон после стольких забот и Кёнду. Едва я отошёл от двери, как в её комнате зазвонил телефон. Он всё звонил и звонил, не прекращая издавать противный звук, а мама так и не брала трубку. Наконец я вошёл в комнату и сбросил звонок. Коснулся её плеча и позвал, но она не ответила. Только сейчас взгляд метнулся к столику, на котором было рассыпано большое количество таблеток. Слёзы застилали мне глаза, и я тряс и тряс её за плечи, а она всё так и лежала, не открывая глаз...       Я бил и бил Кёнду за то, что сначала он лишил меня отца, а теперь ещё и матери. Из-за него у меня не было ни нормального образования, ни друзей, ни семьи. Я разломал все трубки, все приборы, которые были возле него, стащил его с дивана и бросил на пол, как половую тряпку и продолжал бить его до тех пор, пока из его рта не потекла маленькая струйка крови. А потом я сел у стены и зарыдал на весь дом, вцепившись руками в волосы. Одиночество и боль разрывали мою грудь, так что в тот день я едва не бросился из окна десятого этажа вниз, но так и застыл над распахнутым окном. У меня не хватило смелости.

***

      — Я... Я даже не знаю, что сказать, — Лиён сидела и смотрела в свою тарелку, и я уже успел пожалеть о своём рассказе.       — Ты имеешь полное право ненавидеть и презирать меня за это.       — Нет. Тебе было тяжело... Просто всё это очень жутко.       Она передёрнула плечами. Дальше мы ели в тишине, но я не ощущал страха Лиён ко мне или отвращения. Она просто приняла мою историю, представив все эмоции, которые тогда были внутри меня. Словно молчаливо разделила со мной эту боль...