Она

Церквушка именно, что крошечная — одна башенка с давно отвалившимся шпилем, построенная из прочного камня, а в окнах вместо стёкол вставлены цветные витражи с неясными мотивами — но смотрится всё очень красиво и аккуратно. И место явно не предназначено для того, чтобы там теснилось много народу. Впрочем, мне бы только дорогу спросить да заночевать где-то, если забрался слишком уж далеко от цивилизации, потому что уже вечереет и хоть места у Северного моря рядом с впадающим в него Рейном красивые, но ночью по незнакомой местности гулять рискованно. Дверь церквушки приоткрыта, но я всё равно стучусь, и лишь после, когда никто не отзывается, позволяю себе зайти внутрь. В этом месте давно никто не убирался, это сразу видно по количеству пыли и прочего мусора, поэтому, наверное, неудивительно, что я не сразу замечаю её. Она сидит на узкой скамье. Девушка в сером, наверняка от пыли, плаще, в руках корзина спевших яблок, а в ногах свернулся верный пёс-гончая. — Простите, я не знал, что тут кто-то есть, но мне бы узнать далеко ли отсюда от ближайшего города или ещё чего-то такого? — Далеко, — тихо отзывается она, — но если хотите, то можете переночевать здесь. У нас всегда рады гостям. Толстые слои пыли вызывают у меня серьёзные подозрения что до популярности этого места, но в тех же мотелях и похуже бывает, а тут, если даже ведро и тряпка не отыщутся, то можно будет что-то сымпровизировать для расчистки места. — Это ваша церковь? — интересуюсь, ища взглядом что-нибудь, что можно было бы использовать для уборки. — Возможно, что и моя, — отвечает она, звуча по-прежнему равнодушно, а её пёс на меня даже не смотрит. — Хотите яблоко? — Спасибо, не откажусь, — киваю я и мне протягивают одно из яблок. Мы сидим молча. Я медленно жую яблоко, она тоже, но скорее всего лишь затем, чтобы меня не смущать. Или не заговаривать со мной, право слово, точно не знаю, поэтому даже именем её не интересуюсь. Ночь подкрадывается резко и быстро, но луна светит ярко и света её более чем достаточно. Девушка подрывается на ноги, пёс заметно оживляется: — Я пойду… погуляю. А вы устраивайтесь на ночлег. — Хорошей вам прогулки, — желаю я. Она и её пёс уходят, а я к своей радости в одном из закутков обнаруживаю и потрёпанный веник, и подобие ведра с прилагающейся к нему тряпкой. Надо прибраться. Не могу спать, когда вокруг грязно, но при ней и её псе заниматься наведением порядка… это было бы, пожалуй, невежливо. На это, конечно, уходит некоторое количество времени, но я не считаю его и делаю даже больше, чем собирался сначала, поэтому полы, алтарь и две лавки полностью чисты, фрески на окнах ярче и паутины больше нигде не видно, а ещё в виду отсутствия материалов кое-как, но залатаны кое-какие бреши в стенах. Мне кажется, что так правильно. Отмечаю, что она и её пёс всё ещё не вернулись, но усталость накатывает вновь и вновь, поэтому я устраиваюсь на одной из лавок, подкладываю сложенную куртку под голову и проваливаюсь в сон, чтобы проснуться незадолго до её возвращения. Она и её пёс переступают порог и кажется она удивлена — по крайней мере на лице ненадолго проступает что-то, помимо равнодушия, а если точнее, то благодарность. На завтрак у нас яблоки, но я не против. — Как прошла… прогулка? — осторожно интересуюсь где-то между. — Спокойно, впрочем, как и обычно, — её тон всё такой же равнодушный. Я лишь киваю, потому что… а что тут, собственно, сказать? — До ближайшего поселения тут полдня пути, — говорит она и не только щедрится на более подробные указания, но и даёт мне в дорогу два яблока. За что благодарю и перед уходом незаметно оставляю на алтаре один из тех сувенирных брелоков с изображением какой-то достопримечательности, две банки сладкой газировки и несколько шоколадных батончиков, которые таскаю с собой чуть ли не пачками. Не знаю, нравятся ли ей подобная ерунда и сладости, но в любом случае это всё, что я могу ей предложить. По дороге от церквушки не оглядываюсь, потому что в этом ровно столько же смысла, как спрашивать как зовут ту девушку, то есть совершенно никакого, потому что больше мы не встретимся — человеческий век короток, а имена давно забытых богов в этом мире едва ли что-то значат. Особенно из уст того, кто знает, но не верит.