Самое счастливое воспоминание

— Неужели нет ничего, что тебя в этой жизни радует? — Меня радует покой и тишина. — Очевидно, это не назовёшь достаточно сильным воспоминанием! «‎Гиблое дело», думал аль-Хайтам с долей здравого скептицизма, в который раз за этот вечер — плавно перетекающий в ночь — пытаясь призвать патронуса. Они сидели в Выручай-комнате вот уже пять часов кряду, и всё бестолку. — Может, ты просто недостаточно выразительно заклинание проговариваешь?.. — Кавех задумчиво потёр кончик носа. — Знаешь, ты произносишь его так, будто тебя попросили подменить профессора древних рун, то есть скучно и монотонно. А надо с чувством, смотри! Кавех, не дав аль-Хайтаму и слова вставить, поднял палочку, прочистил горло и выразительно выкрикнул: — Экспекто патронум! С кончика палочки сорвалось голубовато-серебристое свечение, спустя пару мгновений принявшее облик райской птицы, невообразимо прекрасной и горделивой до жути. Под стать человеку, её призвавшему. — Ну, как? Запомнил? — Кавех, покрасовавшись, вновь обратил внимание на аль-Хайтама. А тот не знал, что слепило глаза ему больше: свечение, излучаемое птицей-патронусом в полумраке комнаты, или же улыбка, расцветшая на губах Кавеха. — Чего я тут не видел? Ты всего за один вечер успел призвать патронуса уже раз сто, и очевидно не для того, чтобы помочь мне, — аль-Хайтам скрестил на груди руки, всем своим видом показывая: этим спектаклем он ничуть не впечатлён. Вот вообще ни капельки. — Ещё скажи мне, что для правильного исполнения заклинания нужно копировать твои позы. Причём каждый раз новые. — Ой, да заткнись, — Кавех заметно поник, махнув на него рукой. — Зачем я вообще тебе помогаю, мерзкий ты склизеринец? То был риторический вопрос, не требующий ответа — оба знали, что Кавех отсюда раньше аль-Хайтама не уйдёт, — но силой многолетней привычки у него вырвалась ответная реплика: — Гриффиндурок. Кавех, будто только и ждавший этого, тут же высунул язык. И кто поверит, что из них двоих старше был именно он?.. В тот день им всё же пришлось уйти ни с чем. Какие бы гениальные идеи ни посещали Кавеха, это не помогало аль-Хайтаму лучше понять, что именно он должен сделать, чтобы из палочки вырвалась не вспышка жалких искр, а какое-нибудь существо. Пусть даже то окажется жук или ещё какая мелочь, лишь бы настоящий патронус. Но аль-Хайтам, как ни старался, не мог понять концепцию чувств, от которых напрямую зависел успех заклинания. Ему, в отличие от Кавеха, это не давалось на интуитивном уровне. Что вообще значило «‎самое счастливое воспоминание»? У аль-Хайтама таких, как он сам думал, целое множество. Вот он пробует бабушкин пирог, вот проводит несколько часов под тенью дерева в компании интереснейшей книги, вот отменяют занятия в Хогвартсе, и он целый день может посвятить себе… Чем не счастливые воспоминания? Аль-Хайтаму они очень нравились. Однако патронус, очевидно, с его мнением не согласен. «‎Возможно, было бы проще, откажись я от помощи Кавеха», — гадал аль-Хайтам, пока предмет его размышлений о чём-то трещал над ухом. Если бы не заглушающие чары, их бы давно выставили вон из библиотеки, где чаще всего Кавех находил аль-Хайтама, чтобы нарушать его личное пространство и избавлять от любых надежд на спокойный вечер. Они не пересекались на занятиях, поскольку Кавех учился на шестом курсе, а аль-Хайтам — на пятом; не сидели за одним столом в Большом зале и не делили общую гостиную, потому что были распределены на разные факультеты. И тем не менее, Кавех умудрялся мелькать перед глазами аль-Хайтама чаще, чем лица однокурсников-слизеринцев. Вылавливал его в коридоре, находил в библиотеке — от Кавеха ни в одной потайной комнате не спрячешься. И аль-Хайтам к этому так привык, что давно принял как должное. Если Кавех не даёт о себе знать дольше первой половины дня — это куда больше беспокоило аль-Хайтама, чем если бы солнце утром не показалось из-за горизонта. Сегодня случился один из таких дней. Во время обеда за гриффиндорским столом не обнаружилось знакомой макушки, выделяющейся обычно среди прочих ярко-красными блестящими заколками в волосах. Аль-Хайтаму пришлось даже поинтересоваться у шестикурсников со своего факультета, видели ли они на совмещённом с Гриффиндором занятии Кавеха. Получив ожидаемый ответ, аль-Хайтам вскоре смирился с тем фактом, что его самого на ближайших занятиях тоже никто не увидит. Он отправился на поиски Кавеха. По всему замку, к счастью, бегать не пришлось — аль-Хайтам успел осмотреть лишь пару их мест, когда столкнулся с Кавехом в коридоре едва не лоб в лоб. — О, — глубокомысленно выдал тот. — Привет… а я как раз тебя ищу. — Какое совпадение, — нахмурился аль-Хайтам. В обычный день Кавех не упустил бы возможности поддеть аль-Хайтама, притворившись глухим, но не в этот раз. Сегодня, по видимому, солнце решило не показываться на небосводе, и от Кавеха можно было ожидать чего угодно. Аль-Хайтам заранее напрягся. Только аль-Хайтам хотел было открыть рот, чтобы спросить с Кавеха за таинственное исчезновение — он ни в коем случае не беспокоился, просто был раздражён чужой безответственностью, — как тот схватил его за руку и куда-то поволок. — Нет времени объяснять, идём! Аль-Хайтаму не оставалось иного выбора, кроме как послушно плестись следом. Привёл его Кавех к Выручай-комнате, куда в последнее время они наведывались особенно часто. Аль-Хайтам нахмурился только сильнее — разве было здесь хоть что-то, чего они ещё не успели изучить и что могло заставить Кавеха пропасть на целых полдня? Порой аль-Хайтам забывал, что для Кавеха Выручай-комната в первую очередь — универсальное полотно для творчества. Такому приземлённому и безынициативному человеку, как он, не понять тонкостей художественного восприятия. Кавех остановил его у двери, сообщив торжественным шёпотом, словно доверял величайшую тайну: — Я придумал способ, как помочь тебе призвать патронуса! Аль-Хайтам и бровью не повёл. — За последнюю неделю я слышал от тебя эту фразу по меньшей мере семнадцать раз. И каждый раз ты заявлял, что «‎лучше просто не придумаешь». — Так значит, ты меня всё-таки слушаешь? — смешливо фыркнул Кавех, ничуть не задетый его недоверием. — Прежде чем делать выводы, сам посмотри! — Так ты меня не пускаешь. — А ты… ты просто невыносим! — Кавех надулся и, открыв дверь перед ними, грубым толчком впихнул аль-Хайтама внутрь. Аль-Хайтам хотел бы продолжить их препирательства, да только от увиденного даже такой невосприимчивый чурбан — как любил называть его Кавех — потерял дар речи. Выручай-комната не была похожа ни на что из увиденного им здесь когда-либо прежде. Вместо привычной комнаты аль-Хайтам будто ступил в портал до параллельной вселенной — под ногами трава, вокруг звёздное небо. Он не увидел привычных четырёх стен, тесных, но достаточно уютных для двоих; только приглядевшись, аль-Хайтам заметил, что вовсе не звёздное небо их окружало. Просто стены покрыты настолько тёмной краской, что их не видно вовсе, а сводчатый потолок исписан мириадами звёзд — аль-Хайтам вскользь заметил пару знакомых созвездий. Вон парит «‎райская птица», а за ней «‎сокол», стремящийся «‎райскую птицу» не то поймать, не то заслонить могучими крыльями. Под ногами же всё-таки ковровый ворс, не трава. Но и это не самое поразительное. Куда большее внимание привлекали парящие по всей комнате… серебристые бабочки. Высоко, где-то под потолком, они были неотличимы от «‎звёзд». — Подними челюсть, не то бабочка залетит, — со смешком прозвучало откуда-то сбоку. Аль-Хайтам даже не заметил, в какой момент Кавех к нему подошёл. — А бабочки… настоящие? — растерянно уточнил аль-Хайтам, повернув к Кавеху голову. — Конечно же нет, — фыркнул Кавех. Аль-Хайтам кивнул — знал, что Выручай-комната не способна воссоздать живой организм. — Это просто магия, как и всё в этой комнате. Пришлось потратить некоторое время, но мне кажется, оно того стоило, — Кавех неловко почесал в затылке. — Который сейчас вообще час? Как давно наступило утро?.. Если до этого аль-Хайтам ещё пребывал в подобии шока, сбитый с толку увиденным, то последние две фразы заставили его прийти в чувство. — Что значит: «‎как давно наступило утро»? — аль-Хайтам в очередной раз свёл к переносице брови. Кавех, мастерски увиливая от ответа, ткнул указательным пальцем ему меж бровей. — Ты так много хмуришься, что скоро все счастливые воспоминания сотрутся из твоей памяти. И тогда мои труды пойдут коту под хвост, — Кавех нахохлился весь, как цыплёнок. — Ты же так не поступишь со мной, верно, Тами? Аль-Хайтам поджал губы, выражая яркое — по его меркам — недовольство, но не проронил ни слова больше. — Так-то лучше, — Кавех радостно хлопнул в ладоши, и на его губах тут же засияла улыбка. — Ты, наверное, задаёшься вопросом, — прочистив горло, Кавех вмиг принял серьёзный вид и попытался спародировать голос аль-Хайтама: — «‎Что ты задумал, Кавех?‎» — не выдержав, сам же и прыснул со своих слов. — В общем, я подумал: раз в твоей скучной серой жизни, где ничего интересного кроме меня не происходит, не нашлось ни одного воспоминания, которое помогло бы тебе призвать патронуса — почему бы нам не создать новое? Этого мы, по крайней мере, ещё ни разу не пробовали! Аль-Хайтам ничего наивнее в жизни не слышал, и в обычный день не преминул бы Кавеху об этом сообщить, но… Сегодняшний день по всем параметрам давно вышел за критерии «‎нормальности», выдуманные аль-Хайтамом. Сегодня не только Кавех сошёл с ума, не только солнце, но и глупое сердце аль-Хайтама, сбившееся с ритма в тот момент, когда аль-Хайтам осознал: всё это Кавех сделал для него. Кажется, у аль-Хайтама развивалась тахикардия. — И как ты собираешься внедрить мне в мозг новое воспоминание? — он продолжал придерживаться скептического настроя, упрямо игнорируя прямые намёки. Потому что принять тот факт, что Кавех создавал это место с мыслью сделать аль-Хайтама не просто счастливым, а самым счастливым… аль-Хайтам не был уверен, что к этому готов. — Фактически, всё, что происходит прямо сейчас, через секунду становится воспоминанием, — попытался убедить его Кавех, но, видя, что его слова не приносят никаких видимых плодов, устало простонал. — Мерлин, Тами, какой ты скучный!.. Ну просто закрой глаза, подумай о том, что испытал, когда вошёл сюда — я же видел, как ты удивился. И ты этого не скроешь! — Удивление не равно счастью, — заметил аль-Хайтам. — А будешь ли ты счастлив, если я заставлю материализоваться в своей руке биту и отправлю тебя погостить к звёздам? — Кавех, очевидно, начинал терять терпение. Сказывалось отсутствие сна, еды, солнечного света и свежего воздуха на протяжении чуть больше половины суток. — Просто попробуй, иначе я… — …ладно. — Испугался, значит? — самодовольно ухмыльнулся Кавех. — Слишком много чести, — фыркнул аль-Хайтам. — Просто круги под твоими глазами темнее, чем стены в этой комнате, смотреть невозможно. Ты успокоишься и вернёшься в гриффиндорскую башню, если я это сделаю? — Конечно! — тут же закивал Кавех. — Только, пожалуйста, — он слегка прикусил губу, выбирая подходящие слова, — ты правда постарайся, хорошо? Аль-Хайтам не ответил даже кивком, слишком гордый, чтобы произнести простое, но искреннее: «‎Я постараюсь». Следуя совету Кавеха, он в самом деле закрыл глаза и, нацелив палочку в пустоту перед собой, сосредоточился на собственных ощущениях, пытаясь отыскать нужные воспоминания в ворохе мыслей. Аль-Хайтам вспоминал, как замер посреди маленького иллюзорного мира, созданного так искусно, что на минуту он даже в него поверил. Как раскрыл «‎тайну» кавеховского плана и испытал ещё большее восхищение, находя в каждой новой детали присущую стилю Кавеха грандиозность… Как одна маленькая серебристая бабочка приземлилась на волосы Кавеха, пока тот улыбался ему, смеялся и смотрел на него с такой надеждой, что она против воли передалась самому аль-Хайтаму… Как замерло его сердце и тут же пустилось вскачь, стоило… Кавех готов был сотворить целый мир для него — и сделал это. Заученные бесконечным повторением слова привычно слетают с языка, но аль-Хайтам по-прежнему не смотрит. Ему и не нужно — Кавех тут же вцепляется ему в плечи и слегка встряхивает, вопя едва не у самого уха: — Тами, смотри! У тебя наконец получилось! — и в его голосе столько искреннего восторга и радости, будто он сам в течение нескольких месяцев не мог освоить несчастное «‎Экспекто патронум». — У тебя получилось! Аль-Хайтам распахивает глаза — и задыхается. Не в переносном смысле, а в самом прямом; Кавех сдавливает его в объятиях что есть мочи. А в «‎небе», среди искусственных созвездий и неживых бабочек, в гордом одиночестве парит голубовато-серебристый сокол. Теперь, кажется, аль-Хайтам понимает… Для сокола самым большим счастьем всегда была райская птица.