Гипс

— Я голодный, — хнычет Стёпка. — Давайте сначала поедим! Маша на мгновение аж замирает, так и держа его куртку поднесенной к плечам, но не накидывая ее. Я не сдерживаюсь, удивленно вздыбливаю брови, и только после этого начинаю: — Стёп, давай после… — Нет, сейчас! — кричит он и тут же заходится еще более отчаянным плачем, чем тот, которым он минут десять назад сотрясал стены. Я смотрю на его стремительно опухающую руку и не понимаю: чего он добивается? Поначалу понятно — ревел от боли и испуга, мы с Машей же тоже неслабо перепугались, когда он рухнул с этого дурацкого батута, но потом? Стоило сказать, что надо ехать в травмпункт, как началось: то в туалет, то попить, то умыться, теперь вот — поесть. Будто время тянет… Я вдыхаю поглубже, понимая, какой же я на самом деле дурак, осторожно присаживаюсь на корточки, чтобы поравняться со Стёпкиным лицом, и тихо шепчу на ухо, будто бы прося — доверься: — Боишься ехать? Стёпка округляет глаза, быстро-быстро мотает головой, и я понимаю — боится. Мысленно перебираю в голове все то, что мы с Машей успели при Стёпке наговорить: травмпункт, рентген, гипс, смещение… Столько всего непонятного и неизвестного, да даже взрослый бы смутился! — Стёп, ничего страшного у доктора не будет, — обещаю я. Маша наконец понимает, опускает куртку, которую все это время держала в руках, присаживается рядом, берет Стёпку за здоровую руку и поддакивает: — Доктор просто посмотрит. — Вы тоже можете посмотреть, — возражает Стёпка. Я вижу в его глазах неподдельный ужас и чувствую, как неумолимо начинает щемить в груди. Я в детстве врачей тоже боялся, если честно, но на то были причины. Если я умудрялся заболеть, мама по пути в больницу рассказывала, что мне сейчас воткнут огроменный укол в задницу, чтобы не смел больше без шапки шляться и простужаться, а вечером обкладывала меня всего горчичниками для надежности. Если шли к стоматологу, пугала, что тот мне сейчас всю челюсть выдернет, чтобы я сладкое не ел и только кашами питался. Окулист — пропишет толстенные очки, пока не ослеп от телевизора. Ни одним из этих грехов я, вообще-то, в детстве не увлекался: телевизор был под запретом и включался только родителями, из сладкого было только привозимое от бабушки с дедом варенье и редкая сгущенка, шапка моя мне и вовсе нравилась, но мама была убедительна, а чувство вины — неотъемлемым при походе к врачу. Но страшнее всего были посещения травмпункта, потому что в них я и правда оказывался виноват сам. Мама со мной туда не ходила — посылала отца, чтобы тот отвез на машине, а отец уверенно заявлял, что травмированную конечность мне отрубят, нос с застрявшей монетой отрежут, а в распоротую гвоздем ногу насыплют червей, чтобы не гнила. Я верил и честно боялся, и страх не уходил даже по пути домой, когда ничего из перечисленного отцом не сбывалось — ремень и угол ждали и наступали неумолимо, даже если стоять с зашитой и перебинтованной ногой было сложно. Но то — я, а это — Стёпка! Откуда у него этот панический страх? Он же ни разу в жизни, к счастью, еще в травму не попадал, он и врачей-то видел только на плановых осмотрах и в стоматологии. Нет, бывало, конечно, что он болел, но и тогда мы вызывали педиатра из клиники на дом, а это вроде как не так страшно — с игрушками, мультиками и без белых кафельных стен… И никто его не запугивал, никто не ругал, никто не собирался его наказывать в конце концов! — У доктора есть специальный фотоаппарат, — дрожащим голосом говорю я. — Через него видно кости. А у нас с мамой такого нет. — Купите, — грустно советует Стёпка. — Мы все время будем с тобой, — обещает Маша. — И тебя точно никто не обидит, — добавляю я. Стёпка смотрит на нас по очереди, шмыгает носом, часто моргает, а потом решается, выдает: — И меня там не оставят? Я пугаюсь, что он боится быть брошенным, но Маша понимает правильно, говорит: — В больницу кладут лечиться только очень-очень больных деток. Всех остальных отпускают домой. Стёпка сокрушенно кивает, кажется, принимая свою судьбу. Я осторожно, чтобы не задеть травмированную руку, пересаживаю его к себе на колени и помогаю Маше его одеть. В машине Маша садится вместе со Стёпкой на заднее сидение, пристегивает его в кресле и бережно приобнимает через крепления. Я как бы между прочим переключаюсь с радио на флешку с детскими песнями, и это вдруг срабатывает, хоть и не сразу — Стёпка перестает всхлипывать и начинает подпевать. В коридоре травматологии оказывается огромная очередь, будто все дети города разом решили что-нибудь себе сломать. В моем детстве, конечно, было не лучше, но я почему-то наивно надеялся, что за столько лет что-нибудь изменилось… Как ни странно, куча таких же шмыгающих носом грустных детей Стёпку успокаивает тоже. Он с готовностью садится к Маше на колени, кладет голову ей на грудь и готовится ждать. Я убеждаюсь, что моя помощь не требуется, выхожу на улицу и иду к пекарне, которую приметил по пути. С пирожками ждать становится веселее. Стёпка жует и с радостью делится с соседями по несчастью, заодно заводя друзей, мы с Машей перебрасываемся фразами с их родителями. Сидящий через пару человек от нас Коля — мальчишка лет двенадцати, — предлагает Стёпке посмотреть, как он ободрал локоть до кости, но его мать, к счастью, не позволяет этого, так что вмешиваться не приходится. Вышедшая из смотровой медсестра опрашивает каждого в коридоре, выясняя, кто с чем пришел, и Стёпка снова пугается, но быстро понимает, что ничего ужасного в этом нет, позволяет ей нарисовать себе пару крестов на руке, а потом сам, без нас с Машей идет в нужный кабинет на рентген. Из травмпункта мы выходим через пару часов после того, как в него зашли. Маша — уставшая и с кучей справок, я — со Стёпкой на руках, потому что идти с гипсом на руке вдруг оказывается неудобно, а сам Стёпка — с улыбкой на лице. — А ломать руку не так уж и страшно, — замечает он, пока я сгружаю его в кресло и тянусь за ремнем безопасности. — Ага, — на автомате соглашаюсь я. — Но больше мы постараемся ничего не ломать, — встревает Маша, тыча меня локтем в бок. — Постараемся, — тут же соглашаюсь я. Стёпка, которому, вообще-то, тоже следовало бы пообещать быть аккуратным, пропускает это мимо ушей. Я усмехаюсь. — А теперь мы поедем есть? — спрашивает он. — Я волновался и голодный. Пап, ты обещал! Маша закатывает глаза, но не возражает. А что тут возразишь? Я же и правда сказал ему, что мы поедим после врача, не отвертишься. В Стёпкиной любимой блинной мы шутливо чокаемся колой и произносим тост: за первый гипс. А вечером, когда нам удается наконец уложить Стёпку с гипсом спать так, чтобы первому было удобно, а второй был на возвышении, мы с Машей наконец позволяем себе выдохнуть и успокоиться самим. Наверное, так себе мы родители, раз наш ребенок сломал руку и несколько недель теперь будет в гипсе, а мы шутим и веселимся. Но я верю, что совсем без травм не обходится ни одно детство, и рад тому, что у Стёпки травма физическая. Кости-то рано или поздно все равно срастутся. А фобий и паник, как у нас с Машей, у него и не будет — мы постараемся.