Так заканчивается день

Коннор смеётся. Гэвин слушает и смотрит на его лицо, светлое и открытое, расслабленное. Он не может вспомнить, что ещё могло бы усилить ощущение звенящего счастья. Он вдыхает запах сырой земли и прелых листьев. Он берёт Коннора за руку — тёплую, в перчатке, — и переплетает с ним пальцы. — Смотри, Гэвин! Белка! — Где? Коннор показывает рукой. И правда, маленькая и пушистая, скачет по ветке раскидистого дуба. Коннор следит за ней, и Гэвину кажется, что из-под скина начинает пробиваться нежное голубое сияние. А может, ему не кажется. — Тебе хорошо? Вопрос странный. Вряд ли могло бы быть лучше. — Мне заебись, — расслабленно отвечает Гэвин и гладит ладонь Коннора большим пальцем. Коннор вдруг поворачивается и хитро щурится, немного склонив голову набок. — Что задумал? — голос звучит грубовато. Рядом с Коннором с Гэвина слетает вся броня, все шипы, которыми он обзавёлся за прожитые дерьмовые годы, но всё равно ему кажется, что этого недостаточно. Иногда его тон и хриплый голос звучат так, как будто он по привычке наезжает. Это, конечно, не так. Коннор знает. Он не обижается. У него глаза тёплые-тёплые: медово-янтарные ближе к зрачку, кофейные у края. И если совсем внимательно приглядеться, можно увидеть тонкие зеленоватые прожилки, но только если смотреть так близко, как смотрит Гэвин. Ему нравится думать, что так, как он, Коннора не знает никто. Даже его создатели — с тех пор, как Коннор сошёл с конвейера, на нём порядком прибавилось меток: царапин, сколов, потёртостей. И это если считать только внешние характеристики. — Кофе. Тебе нужен кофе! Возьмём с собой и спустимся к озеру. Пойдем, здесь недалеко. Они доходят до небольшого павильона, и Коннор заказывает большой капучино: две ложки сахара и щепотка корицы. Кофе горячий. Коннор не отдаёт его Гэвину сразу — тот без перчаток и может обжечься, говорит он, смотрит нежно и улыбается, и Гэвин готов пить ледяной кофе, лишь бы только Коннор всегда так смотрел на него, а в груди разливалось бы яркое чувство, которому ужасно мало места внутри. Он хочет дотронуться до гладкого скина, хочет поцеловать, прижаться теснее, и всё это, конечно, будет. Просто чуть позже. Капучино остывает как раз, когда впереди из-за деревьев показывается ровная гладь небольшого тихого озера. Гэвин не особо любит прогулки. Ну, не любил. Теперь же он смотрит на всё вокруг и не понимает, почему раньше не замечал очарования последних осенних дней: ветер гнёт верхушки деревьев, шепчется в ярких кронах и срывает сухие листья, чтобы постелить им под ноги; лужи ловят отражение неба, как разбросанные под ногами зеркала; трава всё ещё по-летнему зелёная; воздух влажный, свежий и напитанный запахами леса. Наверное, что-то в нём изменилось. Парк-то ведь тот же. А вот Гэвин — уже нет. Солнце прячется за верхушками елей, берёз и осин на противоположной стороне озера. Деревянный помост с прочными широкими поручнями вдается прямо в воду, и Коннор тянет туда Гэвина за руку, попутно вручая кофе. Они располагаются у самого края: Гэвин — впереди, Коннор — сзади, обнимая его за плечи и тепло выдыхая в затылок. Осенние сумерки сгущаются быстро, и вскоре розовато-акварельный свет над озером сменяется густым фиолетовым, переходящим в индиго. — Сделаешь фото? — Уже, — довольно фыркает Коннор. Сорвавшийся с ветки кленовый лист падает в воду. Где-то слышится утиная суета: кряканье, шорох крыльев, плеск воды. Наверняка кто-то принёс им хлеба. Гэвин отхлёбывает кофе, смотрит на догорающий закат и сгущающиеся тени, наслаждаясь объятиями, теплом, приятной усталостью и блаженной пустотой в голове. Так заканчивается день.