Квотер Паундер

Гэвин не особо-то любил лизать задницы. В любом смысле. Впрочем, он не особо любил и когда его ебали, но тут, понимаете, совсем другое дело.       Во-первых, дело касалось Коннора. А когда дело касалось Коннора, в силу вступал принцип: «исключение, подтверждающее общее правило». Ну, по крайней мере, так Гэвин себе говорил.       Он говорил себе это, когда извивался на длинном, скользком от смазки и ужасно пиздливом — ладно, ладно, совершенно охуительном, — языке, растрахивающим задницу; он повторял это, когда кончал от одних лишь пальцев внутри; он твердил это снова и снова, когда Коннор втрахивал его в матрас быстро, чётко и беспощадно, как им обоим нравилось; в конце концов, он напоминал себе об этом, когда ввинчивался собственным языком в упругую, податливую силиконовую плоть.       Кончик преодолел небольшое сопротивление и толкнулся глубже. Коннор отозвался одобрительным стоном, изогнув поясницу сильнее — чтобы Гэвину стало удобнее, надо понимать. Какая забота, ну вы посмотрите на него! Гэвин сжал белые ягодицы, развёл чуть пошире. Не такие упругие, как у людей, но и не настолько жёсткие, как остальной корпус. «Стук пластика о твёрдую поверхность стула вызывал у контрольной группы психологический дискомфорт. Слишком явное напоминание о том, что мы — не люди», — объяснял ему когда-то Коннор. Когда-то давно, когда они только… только начали. Гэвин нихуя не помнил, когда это было. В прошлой жизни.       Насчёт стука о сиденье Гэвин понял. Но зачем андроиду-детективу член и дырка в заднице, так и не осознал. Какие такие задания Коннор должен был проворачивать жопой или вертеть на приборе, было неясно. Пара догадок у Гэвина имелась, но он предпочёл благоразумно держать их при себе — как Коннор и советовал, иногда лучше засунуть язык в жопу и сидеть смирненько.       Собственно, чем Гэвин и занимался. Разве что смирно сидеть не получалось, а так — всё согласно инструкции.       Он знал, что от стимуляции сенсоров запустится синтез смазки, и дело пойдёт веселее. И правда: стоило прижаться поплотнее к бархатистому силикону, чтобы язык проник глубже, и сделать несколько движений внутрь и наружу, как Гэвин почувствовал — скользко, тёпло и…       Что, блядь?       Гэвин сглотнул. Вместо привычной нейтральной синтетики во рту отчётливо ощущался вкус бургера. Он бы не спутал ни с чем другим, это точно: чёртов бургер с мягкой белой булочкой, сочной котлетой, тремя соусами (кетчупом, сладкой горчицей и кисло-сладким), несколькими ломтиками солёного огурца, мелко нарубленным луком и двойным сыром. Прекрасный, как море на закате, сытный и свежий, совершенно охуенный, почти такой же охуенный, как секс. Если это не секс с Коннором — тут, разумеется, сравнения неуместны.       Он отстранился и, не успев даже толком отдышаться, выпалил:       — Что это за нахрен?       Коннор приподнялся на локтях и оглянулся. Сдул непослушную прядку со лба, состроил невинное лицо — вот зараза, какая же зараза! — и уточнил:       — Тебе понравилось?       Гэвин не сразу сообразил, что и сказать. Бургеры он любил. И Коннора. Его задницу тоже, блядь, обожал бесконечно, но такое сочетание было как-то уж слишком… Просто слишком. Голос Коннора вывел его из ступора:       — Тебе не понравилось. Вот чёрт, — Коннор выскользнул из хватки Гэвина единым плавным движением. Сел в кровати, подтянув колени к подбородку, и огорчённо вздохнул. — Видимо, преконструкция оказалась неточной. Удовольствие от секса и еды тесно связаны, в сети много информации на этот счёт, и я решил, что это должно показаться тебе любопытным.       — Смазка со вкусом бургера?       — Ну да. Ты же любишь бургеры.       Гэвин упал на постель без сил и заржал. Коннор обеспокоенно склонился над ним, внимательно вглядываясь в глаза.       — Тебе смешно?       Это что, отзвук обиды в голосе? Не-не-не, такого им не надо. Гэвин обхватил ладонями щёки, украшенные голубым румянцем и россыпью родинок, и притянул вниз, чтобы Коннор перестал хмуриться, чтобы поймал его губы своими, позволил углубить поцелуй. Гэвин успел подумать, что идея-то, в целом, заебись. Просто именно бургер — странноватый выбор, какой-нибудь клубничный милкшейк был бы больше в тему, и…       Остатки мыслей выветрились из головы, когда в глотку мягко, почти деликатно толкнулся упругий язык. Гэвин был не против, совсем нет. Коннору такие штуки нравились, ну, а ему самому доставляли дивные звуки — треск, хрип и полувздохи-полустоны, на которые его тело реагировало само, перенаправляя всю кровь к члену. Обычно Коннор был нежен и пиздец как изводил неторопливостью, словно у них впереди дохулион часов, чтобы медленно трахаться, а член Гэвина вовсе не шлёпает его по животу, пачкая смазкой, да и сам Гэвин не скулит и не трётся о твёрдый и уже горячий — очень горячий! — пластик, потому что Коннор — сучка, несносная сучка, которая не позволяет обхватить ствол рукой и подрочить, хотя бы пару движений, и ему бы хватило, но…       Но не в этот раз.       В этот раз язык Коннора покинул рот Гэвина как-то слишком быстро, а сам Коннор замер с крайне довольным видом и выдал:       — Совпадение со вкусом Квотер Паундера — девяносто восемь процентов. Ты так и не сказал, тебе понравилось?       — Охуительно на девяносто восемь процентов, — задыхаясь, отозвался Гэвин.       Чётко очерченная бровь опасно изогнулась. Ясно, понятно: Коннор возмущён — ну разумеется, он же чёртов мистер Совершенство, и эти два процента звучат как вызов.       Через неделю Гэвин получил свой милкшейк, но это была уже совсем другая история.