шаги

Дверь с оглушительным скрежетом захлопнулась за спиной. В нос сразу ударил неприятный, острый запах — камера для допросов никогда не пахла розами, но сейчас Оцелот не смог сдержаться и, потянув воздух, скривил лицо в недовольной гримасе. Снейк был подвешен к потолку за руки; кожа на его запястьях покраснела от трения с канатом, а голову скрывал чёрный мешок. Ему не повезло встретиться с полковником: тот уже успел избить его до полусмерти, заставляя плеваться кровью в попытке сделать хотя бы один вдох. Волгин, казалось, пытался выбить из него внутренности и, видит бог, у него бы это получилось, но, к несчастью Снейка, Евгений решил получить информацию с помощью пыток. Оцелот знал: совсем скоро сюда притащат еле живого Соколова с простреленными ногами, а после учёного наступит очередь и Снейка. При взгляде на висящего перед ним человека где-то в животе родилось странное чувство. Жалость? Чёрта с два. Этот парень, самый близкий ученик Босс, наверняка натренирован так, что не проболтается даже под крушащим его кости гидравлическим прессом. Тем не менее… Он всё ещё испытывал боль. Это становилось очевидным при одном беглом взгляде на его тело: безвольно опущенная голова, голый торс, покрытый кровоподтёками и ссадинами от ударов, еле подрагивающие в редком спазме ноги. Задрав подбородок, Оцелот шагнул вдоль стены, невзначай ведя пальцами по облупившейся штукатурке — на красной коже перчатки остался пыльный след. Адамска не отрицал: он испытывал к Снейку нечто, похожее на уважение. Уважение ли? Нет, это было настоящее восхищение: его способностями, талантом, им самим. Если бы только он мог выйти на контакт тогда, в Рассвете, доказать, что является АДАМом; возможно, всё сложилось бы иначе, и Снейк не висел бы тут, как боксёрская груша. Но план пошёл насмарку, и приходится иметь дело с тем, что есть: Оцелот должен и дальше притворяться его врагом, чтобы не выдавать собственное прикрытие. Адамска остановился посреди комнаты, прямо напротив подвешенной фигуры, и бесшумно выдохнул. Мгновение, и голова в чёрном мешке, дёрнувшись, качнулась вправо. Неужели очнулся? Мышцы на чужом животе напряглись. Снейк дёрнул руками и, натянув на запястьях верёвку, снова мотнул головой, будто пытался всмотреться в очертания комнаты сквозь плотный, душный мешок. Бесполезно. Пока ты обездвижен и лишён возможности видеть, сопротивляться совершенно бесполезно. Адамска подошёл вплотную, лениво скользя взглядом по рельефу его груди. Казалось, этот человек вылеплен специально для того, чтобы выстоять всё что угодно. Удары, пули, взрывы. Так ли оно на самом деле? Красная перчатка легла на голый бок. Изучающе проехалась вниз, задевая плечевые лямки и зреющие на животе гематомы. Снейк выглядел слишком беззащитным. Беспомощным. Побитый, измученный и абсолютно не представляющий, что его ждёт в объятиях электрокинеза Волгина. На миг Адамска представил эту картину: несчастного Снейка прошивает разряд электричества. Комната искрится синим свечением, а его тело бьётся в конвульсиях: ещё, ещё и ещё… Словно вторя его мыслям, Снейк снова дёрнулся на верёвке; качнулся влево, ощупывая пол носком ботинка. Чего он добивается? Не знает даже, кто перед ним стоит. Собственное нутро пробила странная, нездоровая дрожь. Снейк не знает. Не видит. Пусть на его стороне оставался слух, но Оцелот не собирался с ним заговаривать. А, раз так, то он может позволить себе что-то, выходящее за рамки допросов и банальных пыток. Наверное… Наверное, его хотелось утешить. Совсем немного удовольствия перед тем, как его поджарят на этом крюке, будто шашлык. Когда Оцелот скользнул ладонью ниже и сжал его промежность, в душе ещё билось слабое сомнение. Пусть дверь и заперта, но за стенкой снуют охранники и совсем скоро нагрянет Волгин; но стоило услышать, как загнанно задышал Снейк, пытаясь уйти от прикосновения, все метания разом отпали и растаяли, как снежинки на языке. Чего эти стены не видели из того, что собирался сделать он? В конце концов, будет печально, если Снейк возьмёт и умрёт здесь, так и не выполнив свою миссию. Нагнувшись, Оцелот слизал кровавый след с его ключицы и, ощутив через перчатку твердеющий стояк, усмехнулся про себя: это походит на акт милосердия. Человек, однажды самым унизительным образом уложивший его на лопатки, человек, за которым он гнался по лесам Целиноярска, сейчас стоял перед ним, не в силах сдерживать прерывистое дыхание, когда его снова и снова трогали за член. Явно не таких пыток он ожидал в самом сердце Грозного Града. Оттолкнув от себя чужие плечи, Оцелот неспешно обошёл поникшее тело, любуясь открывающимся видом. Он остановился у спины Снейка; щелчок — лямки, обхватывающие голый торс, полетели в сторону. Пришлось покопаться, прежде чем отстегнуть все ремни и окончательно спустить с него штаны. Адамска с каким-то невозмутимым равнодушием рассматривал испещрённую шрамами задницу, пока Снейк не качнулся, натягивая на запястьях верёвку. «Его действительно это заводит?», бессмысленный вопрос промелькнул в голове, когда Оцелот, стянув перчатку, плюнул в ладонь и пропихнул внутрь Снейка пальцы. Если бы не заводило, тот бы не пыхтел со своим стояком так, что слышно даже сквозь мешок. Может, на самом деле он задыхался, но Адамска не думал об этом. Оказывается, это чертовски приятно — не обременять себя мыслями, по наитию растёгивая ширинку и входя в него сразу, одним толчком, без передышки. Не думать, пока хватаешь Снейка за бёдра и просто трахаешься с ним, будто в этом вовсе нет ничего из ряда вон выходящего. Оказывается, как просто взять его под контроль — верёвка, четыре стены, неспешная дрочка и укус за испачканную в крови лопатку. Почему-то казалось, что Снейк не в состоянии испытать оргазм — не здесь, в камере для допросов, с мешком на голове, который совершенно точно не давал ему нормально дышать; такое нравится только последним извращенцам. Как Оцелот. Но, вопреки ожиданиям, Снейк кончает, толкаясь в его руку и заливая спермой покрытый бурыми разводами бетонный пол. Адамска кончает в него; минуту он позволяет себе просто постоять так, обнимая чужой живот и игнорируя неспешный поток мыслей, призывавших натянуть на Снейка штаны и сбежать отсюда, пока ещё не поздно. И, что ж, он поступает именно так — только для того, чтобы вернуться в камеру спустя полчаса и смотреть, как Волгин превращает Соколова в мешок с фаршем, а после начинает действительно пытать Снейка. Оцелот наблюдает, как его тело бьётся в конвульсиях, а по штанине расползается пятно мочи, и ему становится совестно. Но Адамска продолжает смотреть. Конечно. Ведь так это обычно происходит? Сначала ты трахаешь его сзади, вжимаясь лбом в вспотевшую спину, а потом случайно простреливаешь ему глаз, потому что этому идиоту вдруг захотелось поиграть в героя и спасти женщину Волгина от игры в русскую рулетку. Татьяна рыдает в углу, закрыв ладонями лицо, а Босс даёт ему затрещину — не самое худшее наказание, учитывая, что Оцелот только что делал с её учеником. Он говорит что-то, но собственные слова звучат как из испорченного граммофона. Адамска приближается к Снейку последний раз, чтобы незаметно запихнуть в свежую рану передатчик — плевать, что произошло между ними, он не даст Снейку просто взять и сбежать. — …Шпо-ры… — слышится вдруг хриплый голос. Слишком тихий, но Босс едва заметно хмурится, а Оцелот только и может, что спросить: — Чего? Из последних сил Снейк поднимает лицо и по-звериному скалится; кровь из искалеченного глаза заливает его щёку. — Шпоры, — прошептал он, облизывая засохшие губы. Оцелот в недоумении посмотрел на собственные ноги. Через секунду до него дошло — металлические шпоры, прикреплённые к каблукам сапог, издавали лязг. При каждом. Грёбанном. Шаге. Снейк знал, кто был перед ним, с самого начала.