Соджу

— Лё-ё-ёня-а-а!! — протяжно восклицает Владивосток, расплываясь в расслабленной улыбке. — Я так тебя люблю-ю-ю!! Пиздец. Это, блять, был пиздец. Лёня шел вместе... да нет, почти тащил на себе в хламину пьяного Вову, перекинув его руку через свое плечо. Хабаровск всеми известными ругательными словами – а знал он их немало, – клял день Кореи во Владивостоке, после которого их южные соседи предложили Приморскому празднование сего чудесного события продолжить. И, выполняя каждый пункт хорошего тона по корейским стандартам, Вова со своим побратимом Пусаном решил по рюмашке (или по бутылке, или по канистре – Лёне это только предстояло выяснить) соджу выпить. Южнокорейский этикет предполагал, что отказ от алкоголя – неуважение к коллегам, но, блять, как до такого состояния Владивосток споить умудрились – для Хабаровска оставалось тайной покруче, чем личности родителей Нами и Зоро из Ван Писа. — О-ой, Лё-ё-ёнь, — Вова на несколько децибел громче обычного говорит, и "ё" в имени Амурского в "о" вытягивает. — а давай, как придем, хорягу Лисы поучим? Сэ-э-эй Ла-алиса лав ми, Ла-алиса... — Давай уж в биг хит дебютируем сразу, — ворчит Лёня, его перекинутую руку больше на себя натягивая. — восьмым участником бтс станешь и за Чонгука замуж выйдешь... — О-о-ой, хочу! — Владивосток ноги волочит, спотыкаясь периодически, и точно бы лицом коллекцию асфальта своего города насобирал, если бы не подхватывающий его вовремя Хабаровск. — А еще мы дадим концерт у меня и... и трех хомячков заведё-ём! Мало того, что Приморского шатает из сторону в сторону, так он еще и руками эмоционально в процессе диалога размахивать начинает. Энергии у него определенно было много, только вот совладать с нею получалось... ну, откровенно говоря, так себе. — Тактильный зоопарк для детей и дендрарий сразу делайте, — раздраженно выдыхает Хабаровск, доходя до дома своего нетрезвого товарища и открывая дверь в подъезд. — И песню для Unicef сразу сочините, как everglow. — Точно-о! — Владивосток пытается щелкнуть пальцами, но у него получается какой-то смазанный странный жест. — Лёнечка, а давай ты с нами заболла... заллокаб... за... заколлабишься? — Всенепременно, — бурчит Амурский, затаскивая его в лифт. Ему, честно говоря, было очень уж интересно, сколько вообще он выпил, если вел себя настолько развязно. Они вдвоем как-то пробовали что-то легкое – то ли это был сидр, то ли медовуха, – но сошлись на том, что напитки эти без алкоголя были бы вкуснее: неприятная горчинка им обоим не понравилась. Их разморило слегка, но странно никто из них себя не вел – только спать захотелось сразу, что, собственно, они быстро реализовали. И какую вакханалию их азиатские друзья решили устроить, чтобы Вова на всю улицу признавался в любви Лёне, каждой существующей кпоп группе, хомячкам и в принципе всему живому – тайна, большая тайна. Его уж точно напоили не тем количеством алкоголя, который не привыкший к спиртным напиткам молодой (ему слегка за 160, о чем речь) организм разово переварить мог. И офигевал этот организм сейчас, похоже, конкретно, потому что и входная дверь внезапно невероятно красивой стала, и вон тот цветок в коридоре живой, оказывается, и вообще "Лёнь, а у тебя всегда глаза зеленые были?". Затащив Владивосток в квартиру, Амурский первым делом усадил его на банкетку, а сам спешно снял кроссовки и пошел на кухню за аптечкой. Приморский на это разочарованно потянул руку в сторону удаляющегося Хабаровска, пробубнев что-то невнятное наподобие "как же я без тебя...", словно тот бросал его одного на этой банкетке навечно. Лёня вздыхает сердито и на полке в шкафу нужные лекарства отыскать пытается. На утро этому донельзя шебутному городу станет, скорее всего, отнюдь не весело, так что отыскать хоть что-то из святой тройки "фосфалюгель-полисорб-энтеросгель" было задачей первостепенной важности. Это, возможно, от ядреного похмелья не спасет, но, по крайней мере, от многочасовых объятий с унитазом точно поможет. Хабаровск достает коробку с лекарствами и внутренне ликует – белый порошочек полисорба у них все-таки завалялся. Куплен он был на помощь их желудкам, когда оба дружно траванулись купленными где-то по неосторожности недорогими роллами: тошно было до ужаса, а силы покинули организм настолько стремительно, что Амурский даже не грозился прийти по душу поваров, которые это приготовили. Потом грозился, конечно – когда поправился, и разнес бы ту сушарню наверняка, если бы не Володя, попросивший угомониться его на стадии гневного отзыва в 2гис. Лёня набирает в кружку воды чуть ли не до самых краев, после чего со скрипом открывает крышку банки с лекарством. Берет ложку из шкафа снизу, и, щедро зачерпнув невесомый белоснежный порошок, размешивает его в воде. Слышит, как одно разморенное тело Владивосток шаркающей походкой плетется на кухню – и, ничего себе, даже доходит до нее успешно, потому что со спины Хабаровск обнимать начинает, руки чуть ниже его груди вместе переплетая. — Отлипни, — раздраженно произносит Амурский, перемешивая комочки лекарства в кружке. — Лё-ёнечка-а, ну куда же ты ушел... — Вова театрально падает лбом на плечо Хабаровска и возит головой в разные стороны. — Бросил меня совсем одного... там! — В коридоре? Место очень страшное, извини, — без нотки вины произносит Лёня, после чего скидывает с себя руки Приморского и разворачивается к нему. Амурский придерживает Владивосток за плечи, когда усаживает его на ближайший стул, после чего подходит к нему с кружкой. Приморский смотрит словно на Лёню, но в то же время куда-то в пространство позади, и во взгляде его читается чистой воды непонимание. — Лекарство выпей, алкоголик малолетний, — Хабаровск недовольно ему кружку протягивает, но Вова на такое заявление только брови удивленно вскидывает. — Лекарство? Но я же... ик! Совсем здоров... — он слегка пошатывается из стороны в сторону и смотрит куда-то в пол, словно на нем были написаны все те фразы, что он собирался произнести. — И легкие в порядке, и серсудистно-... сордечная... тоже... — Пей, говорю, придурошный, — Лёня всучивает ему кружку в руки, и, убедившись, что тот взял ее относительно крепко, отпускает. — тебе и пердечно-сосудистая, и кишлудочно-жекечный тракт утром спасибо скажут. Вова смотрит в упор на свое отражение в кружке – но жидкость полностью прозрачной от лекарства не была, да и не то чтобы в полумраке разглядеть хоть что-то удавалось (Хабаровск общий свет решил не включать, ограничившись только длинной лампой под верхними шкафами). Приморский в улыбке расплывается, и, двумя руками над головой кружку подняв, восклицает почти тоном сейю из аниме: — Лунный полисорб, дай мне силу! Амурский одной ладонью по лицу хлопает, беззвучно вздыхая. Перед ним – столица самого гигантского округа Российской Федерации, главный порт на Дальнем востоке, научно-образовательный центр Приморского края и главная база Тихоокеанского флота. Срамота, одним словом, иначе никак не скажешь. Хоть в мини-юбку и матроску Вова не облачается – по взгляду видно, что он этим немного разочарован, – но несчастное лекарство Владивосток все-таки постепенно выпивает, некоторые капли, правда, на одежду роняя. Лёня смотрит на него выжидающе, и, когда тот лишь совсем чуть-чуть воды на дне оставляет, отнимает у него кружку. — А теперь спать, лунный воин, — Амурский ставит кружку в раковину и к Приморскому поворачивается, оценивая, насколько тот свою рубашку с коротким рукавом лекарством заляпать успел. — Вообще-то! — Владивосток резко вскидывает указательный палец одной руки вверх, состроив максимально серьезное выражение лица. — Борец за добро и справедливость! — Прекрасный воин в матроске, Сейлор Володя, — устало обращается к нему Лёня, подходя близко и наклоняясь слегка. — возмездие во имя Дальнего востока утром нести будешь. А сейчас – спать. Приморский поднимает на него затуманенные лазурные глаза и каким-то своим мыслям улыбается. Вскинутую руку опускает и от локтя до ладони Амурского ею ведет, после их пальцы вместе переплетая. — Но я не хочу спать. — произносит он на удивление четко, словно полисорб его еще и протрезвил моментально. — А чего ты хочешь? — замученно спрашивает Лёня, за переплетенные пальцы его поднимая и вне зависимости от ответа намереваясь отвести столицу региона на боковую до утра. Вова покачивается слегка, когда встает, но вторую ладонь к щеке Хабаровска прикладывает и смотрит на него опьяненно. — Секса, — выдыхает это своим обычным спокойным тоном, большим пальцем его по щеке поглаживая. Ёбаный ты блять нахуй. Амурский от такого заявления чуть ли не покачивается, делая шаг куда-то в сторону: нет, сам факт желания чего-то подобного его не смущал, но то, что он об этом говорит, еще и настолько прямо, подействовало на Хабаровск сродни горячей оплеухе. Вот его Володя, который лучше умрет, чем напрямую об этом скажет – а сейчас о своих желаниях решил в открытую заявить. Пиздец. Владивосток двумя руками Лёню за щеки берет и жадно к его губам припадает. Целует настолько непривычно развязно и влажно, что Хабаровск изумленный стон в поцелуй издает. Вова своими губами губы Амурского раздвигает, языком внутрь проникая и его нёбо вылизывая, а руки на футболку перемещает, сжимая ее крепко и на себя Лёню притягивая. Когда Владивосток отстраняется ненадолго, у Хабаровска на губах привкус алкоголя остается – то ли ананасовой соджу, то ли грейпфрутовой, а может и обеих, черт ее знает. — Вов, ты пьян, — Амурский констатирует это, придерживая его за талию, и дышит тяжело. Отголоски здравого рассудка кричат о том, что стоит остановиться, пока еще совсем поздно не стало. Но Приморский эти самые отголоски затыкает в прямом смысле, снова к его губам припадая и в поцелуй усмехаясь. Целует его требовательно, словно съесть пытается, и языки их вместе сплетает. Проникает в его рот глубоко, выбивая из Хабаровска короткий вздох, после чего Амурский отталкивает его от себя с некоторым усилием, придерживая за плечи. — Вов, ты очень пьян, — Лёня голову трезвой держать пытается, но опьянение Приморского, похоже, воздушно-капельным передается, ведь здравый рассудок его на третьей космической покидает. — Ну и что с того? — Владивосток приближается неимоверно близко, горячим дыханием лицо Амурского опаляя. — Я ведь и трезвым тебя хочу, чему ты удивляешься? "Охуеть" – единственное, что вертится в голове у Лёни после такого заявления. Это, блять, его Вова, который краской от невинных сцен в сёдзе-аниме заливается. Честно, если он его сейчас у стены зажмет, Хабаровск уже не так сильно удивится. — Ты вкусно пахнешь... — Приморский ведет кончиком носа по шее Лёни, буквально простанывая эти слова, и вдыхает его аромат. Амурский дергается и ощущает, как в штанах тесно становиться начинает. Конечно, блять, когда тут такое. Это было буквально пиздануться, ебаный ты в рот и просто нихуя себе – никакие цензурные выражения на ум не приходили, когда перед ним был настолько развязный Вова. Из его дум о привычной непорочности Владивостока и нынешнем контрастном образе Лёню выводит укус за шею – он издает короткий стон и жмурится. — Чего ты? — удивленно спрашивает Амурский, прикладывая ладонь к месту укуса. — Пахнешь вкусно, говорю же, — протягивает Вова, после чего хватает его за руку и тащит в другую комнату. Движения хоть и были не очень четкими, но и пошатывать его меньше стало. – Дай мне тебя распробовать. — Да ты с ума сошел, я же тебе не закуска к соджу!.. — протестует Хабаровск, но за свои восклицания оказывается опрокинутым спиной на кровать. Владивосток залезает на кровать, вставая на четвереньки поверх Лёни, после чего одной рукой его подбородок приподнимает. — Конечно нет, — улыбается он, неторопясь поворачивая голову Амурского за подбородок в разные стороны, словно оценивая легкий румянец на его щеках. — ты лучше. Хабаровск чувствует, как сердце удар пропускает – кто бы знал, что его от сравнения с кимчи и проросшими соевыми бобами так разморит. Может гордиться теперь, что корейским закускам Вова предпочтет его: то ли в качестве мема эту информацию использовать можно, то ли как своеобразный комплимент. Да вот только голову он теряет совсем не от этого: Владивосток, свои действия никак не контролирующий и от того вытворяющий всё, что ему вздумается, словно какое-то незримое преимущество над ним получил. По сравнению с обычными днями, когда Вова лишь ненавязчивыми прикосновениями и короткими фразами намекал на то, чего бы ему сейчас хотелось, от такого Владивостока буквально крышу сносило – он касался повсюду уверенно, ни в чем себя не ограничивая, а от незнания его дальнейших действий будоражило просто неимоверно. Приморский резко переднюю часть его футболки до плеч задирает и к соскам припадает, прикусывая их слегка. Лёню в немом стоне от этого выгибает, хоть сходу укусы на чувствительной коже особо остро ощущались. Владивосток зубами соски сжимает, заставляя к месту укуса кровь приливать. Останавливается на них ненадолго, после чего переключается на ключицы, прикусывая нежную кожу и слегка оттягивая ее на себя. Хабаровск жмурится, брови вскидывая, и внутреннюю сторону щеки прикусывает – ощущения были такими... необычными. Вова всегда касался его мягко, бережно, если не считать того, как он впивался ногтями в его плечи или спину, оставляя метки-полумесяцы – но и это он делал скорее неосознанно. А сейчас, когда он заставлял выгибаться его от наслаждения, граничащего с болью, Амурский и вовсе полностью в этих ощущениях растворялся, про себя отмечая, что что-то подобное от обычно нежного Владивостока ему неожиданно нравится. Лёня дергается и пальцами простыни сминает, нижнюю губу прикусывая, когда Приморский ниже опускается. Вова по местам укусов языком вести начинает, оставляя влажную витиеватую дорожку на его торсе, и поднимается от нижней части живота к ключицам. Владивосток приподнимается слегка, после чего целует его в шею – кожу губами так сильно сжимает, что Хабаровск на все сто уверен – на утро хороший такой засос останется. Лёня сталкивается взглядом с Приморским и выругивается про себя коротко. Таким он его еще не видел. Вроде бы в этих лазурных глазах ничего кроме желания не читалось – только вот не это было ему в новинку. Довести Вову до состояния, когда он терял голову от ласк и прикосновений, у Хабаровска получалось с завидным умением, так что и подобный взгляд не должен был оказаться чем-то необычным. То желание, которое стояло в глазах Владивостока сейчас, было каким-то диким, необузданным, словно с него все возможные ограничители сняли и педаль тормоза выдрали вдобавку. Улыбка в противовес обычной радостно-очаровательной была пьяняще-безумной, а то, как он облизывал слегка подвспухшие губы, добавляло образу непривычной развязности. Лёня даже на секунду задумался, точно ли перед ним его Вова. — Если ты собираешься меня сожрать, то не советую, — говорит Хабаровск, когда Приморский медленно к его лицу опускается. — Тазик с утра некому принести будет. — Мне не тазик нужен, а ты, — усмехается Владивосток, прижимаясь к его торсу и к губам припадая. Давит на них сильно, попутно нижнюю губу Лёни прикусывая – честное слово, съесть пытается. Хабаровск дышит тяжело и ерзает слегка, когда Вова отстраняется. Лёня в кровать бедрами вжимается чуть сильнее – колено Приморского очень уж неудачно между его ногами разместилось, надавливая на промежность через несколько слоев одежды. Владивосток замечает это, после чего усаживается на колени и неторопясь стягивает с Лёни штаны вместе с бельем. — Я еще здесь не попробовал, — усмехается он, держа глаза полуприкрытыми. — Вов, подож!.. — Амурский пытается приподняться на локтях, но издает сдавленный стон, когда ощущает, как тот по члену горячим языком от головки к основанию проводит. Приморский губами головку обхватывает и языком ее ласкает, отчего Хабаровск голову запрокидывает и дышит судорожно, пытаясь порывающиеся наружу стоны более приглушенными сделать. Получается плохо – особенно когда Вова специально передними зубами чувствительную кожу на головке прикусывает. Амурский в целом на стоны был более скуп, нежели Владивосток, но сейчас сдерживать их не удавалось от слова совсем. Лёня запускает обе руки в пушистые волнистые волосы, когда Приморский вбирает плоть чуть меньше, чем наполовину, и стонет сдавленно, пальцами пряди перебирая. Голову вбок наклоняет и пальцами ног простыни сжимает от дурманящих ощущений, коротко вздыхая в моменты, когда Владивосток зубами совсем немного плоть прикусывал. Обычно он бы недовольно пожмурился от такого, но сейчас Вова с самого начала тенденцию на укусы задал – и даже на члене они ощущались какими-то особенно возбуждающими. Когда Владивосток вбирает плоть чуть ли не до основания, Лёня и вовсе не знает, куда свое нестерпимое возбуждение девать – Приморский делал так крайне редко, обычно заглатывая член чуть больше половины, так что сейчас пульсация по всей нижней части тела разошлась. Но Вова, похоже, думает, что этого Хабаровску недостаточно, поэтому, отстранившись ненадолго, припадает к возбужденной плоти снова, начиная еще и причмокивать в процессе. И делает это, зараза, так пошло и громко, что с каждым таким звуком Амурский к развязке приближался все скорее – возбуждение словно все тело разом охватило от кончиков ушей до пульсирующей плоти. — Вов, я сейч... — на выдохе говорит Лёня, крепче сжимая его за волосы, и ноги в коленях слегка сгибает. Чувствуя, что он близок к концу, Хабаровск приподнимает голову и смотрит на Приморского, одним взглядом прося его остановиться. Тот увлекся довольно сильно, и отстраняться, по всей видимости, не собирался, так что после очередного прикуса Амурский резко оттаскивает его за волосы и кончает, едва успев оттянуть Вову от себя. Сперма попадает ему на щеку, но Лёня про себя радуется, что не в рот – кто знает, что бы с ним в таком состоянии случилось. Владивосток на колени садится, покачнувшись слегка, и взгляд к щеке опускает. Прикладывает подушечки пальцев к липкой жидкости, и указательным пальцем немножко спермы собирает, после чего смотрит на нее как-то изучающе. Амурский опирается локтями о кровать и поднимает на Владивосток взгляд замутненный, пытаясь дыхание перевести. Только вот в следующий момент он его не то чтобы не переводит – воздухом давится и глаза шире раскрывает, когда Приморский с пальца медленно сперму слизывает. — Вкусно, — Вова медленно облизывает подраспухшие губы влажным языком, улыбаясь опьяненно. — Ты вкусный, Лёня. Хабаровск готов поклясться, что он по приходу в квартиру вырубился и все это ему просто снится. Так ведь нет же – наяву все это слышит. И обессиленно простонать от одних его слов хочется, ведь такого Вову он в своих самых извращенных мыслях не представлял. Грёбаная соджу. Чтоб он еще хоть раз позволил ему напиться. Амурский думает так не столько из соображений беспокойства о здоровье Приморского, сколько оттого, что возбуждение от подобной картины начало накатывать новой волной – боже, да он ведь только что кончил, какого черта его тело так ярко на что-то подобное отзывается. Такой Владивосток ему посильнее любого алкоголя голову кружил, и, хоть крепкими напитками Лёня не увлекался, все равно был уверен – пьянее, чем от этого Вовы, он ни от чего не будет. Приморский делает глубокий выдох, смотря в какое-то несуществующее пространство, после чего неспеша стягивает с себя штаны вместе с бельем. Проводит ладонью по члену, при этом за своими действиями наблюдая, от чего Хабаровск тоже офигевает знатно: обычно Владивосток не касался себя сам, и уж тем более не наблюдал за этим так сосредоточенно. Вова блаженно простанывает – не издавай ты такие возбуждающие звуки, – после чего медленно стягивает с себя рубашку через голову, не удосуживаясь пуговицы расстегнуть – благо, верхние три у него и так распахнуты были. — Раздвинь ножки пошире, — улыбается Приморский, укладывая ладони на колени Амурского и разводя их в разные стороны. — Ты возбудился снова так быстро, хах. Лёня чувствует, как его щеки непривычно гореть от румянца начинают – именно гореть, черт их дери, после таких-то слов. Хабаровск спешно взгляд отводит, чтобы им с тем, кто так старательно его нервы испытывал, не встречаться. Не помогает: Владивосток ставит обе руки по разные стороны от его головы, и недовольно на Лёню в упор смотрит. — И сними это наконец, — с непривычным для него укором говорит Вова, поддевая край футболки Амурского, до груди задравшейся. — она мне уже надоела. Хабаровск сглатывает, на Приморского стараясь не смотреть, но футболку послушно с себя стаскивает. Владивосток усмехается одурманенно и снова между его коленями усаживается, ладонями по внутренней стороне бедра Лёни проводя. Амурский подрагивает от этого, но ноги все равно широко разведенными держит: с очередным возбуждением-то нужно что-то сделать. — Ох, знаю, — Вова проводит двумя пальцами по своей щеке, собирая остатки спермы, после чего растирает ее слегка нечеткими движениями. — ты же не против, если я использую это? — Что ты собрался... — Хабаровск уже даже боится подумать, какие еще идеи в его опьяненном сознании успели появиться, но даже предположить ничего не успевает, когда чувствует, как Приморский пальцы с растертой спермой к его входу прикладывает. Перед тем, как Владивосток несколько резко проталкивает внутрь сразу два пальца, Лёня успевает только в очередной раз за вечер обматерить про себя то количество алкоголя, которое сейчас находилось в организме напротив. Использовать сперму вместо смазки в здравом уме, пожалуй, никому из них в голову бы не пришло, но сейчас Вове эта идея, похоже, пришлась очень даже по вкусу – иначе он это восторженно-удовлетворенное выражение на его лице объяснить не может. Количество спермы по сравнению со смазкой явно проигрывало, а два пальца сходу отнюдь не расслабляли – Хабаровск только выдыхает судорожно, поджимает губы сильнее и ладонями простыни крепко сжимает. Только вот и эта резкость наравне с укусами была чем-то на грани с болью и удовольствием – то ли Лёня в себе задатки мазохиста этим вечером обнаружил, то ли он просто полностью спонтанным решениям Приморского отдаться решил – черт с ним, пусть уже творит сегодня все, что вздумается. — Хм-м, это было где-то... — Вова протягивает эти слова задумчиво, пальцами внутри направление меняя и задевая простату, от чего Хабаровск короткий пронзительный стон издает. — здесь. Владивосток усмехается довольно и одной рукой приподнимает ногу Амурского под коленку, а другой нарочно сильно надавливает на простату, заставляя того чуть ли не захлебнуться от накатившего удовольствия. Проводит по чувствительному месту одновременно одним пальцем вниз, а другим – вверх, и повторяет так несколько раз. Лёня на лопатках от этого приподнимается и дышать совсем забывает, полностью в противоречивых ощущениях растворяясь. Поигравшись с ним еще немного, Вова вытаскивает пальцы, проведя ими по упругому колечку мышц. Располагается между его ног поудобнее, и одной рукой тянется к черной прядке Амурского, заправляя ее за ухо. — Какой ты красивый, — расслабленно говорит Владивосток, любуясь Лёней в полумраке. Хабаровск дышит глубоко, а слова Приморского – словно тягучий сладкий мед на душу, даже с учетом того, что обычно комплименты он не особо-то и любил. Он смущенно отворачивает голову вбок, чувствуя себя перед таким Вовой несколько... уязвимым. Владивосток подхватывает Амурского за бедра, после чего входит довольно быстро чуть меньше, чем наполовину. Лёня жмурится, шипит – было резко, обжигающе, но, когда Приморский делает пару пробных толчков, получается немного расслабиться. Вова движется неспеша, но при каждом разе входит довольно глубоко, протяжно постанывая. Расплывается в довольной улыбке, наблюдая, как колечко мышц растягивается вокруг его члена, и толкается все глубже. — Как хорошо, — Владивосток запрокидывает голову и от наслаждения, вскружившего его опьяненный рассудок, коротко и негромко посмеиваться начинает. — Ахах, боже... так хорошо... Хабаровск обычно предпочитал двигаться быстрее, но этот размеренный темп заводил его только больше – Вова, на удивление, двигался как по определенному счету, и эти постоянные толчки, становившиеся все глубже, заставляли полностью ему отдаться. Приморского снова начинает пошатывать, как вначале вечера, только теперь от удовольствия вперемешку с опьянением. Он входит почти на всю длину, и Лёню от этого выгибает – он даже почти кончает, когда Владивосток головкой простату задевает. Вова толкается еще несколько раз, и Хабаровск изливается ему на живот с протяжным стоном. У Амурского судорога от оргазма по всему телу проходит, от чего он Владивосток сжимает особенно сильно. Приморский громко выдыхает, и, не успев выйти, кончает прямо в него, сильно пальцами его кожу на бедрах сжимая. Лёня от этого голову назад запрокидывает, ноги слегка вместе сводя – к такому исходу он, учитывая состояние Вовы, с самого начала был готов. Владивосток падает рядом с ним, подрагивая и пытаясь восстановить дыхание. Поворачивается на бок и одну руку, в локте согнутую, на грудь Амурского роняет. — Я тебя больше пить не отпущу, — Лёня дышит тяжело и слегка голову вбок поворачивает, Вову замученным взглядом одаривая. — Тогда вместе пойдем? — Владивосток слова растягивает, в довольной улыбке расплываясь, и так влюбленно на Амурского смотрит, что у того сердце от подступившей нежности щемит. — Только милкис, соджу ты на пятьдесят лет вперед налакался, — вздыхает Хабаровск и глаза прикрывает. В ближайшее время он напившегося Володю чисто морально воспринять не сможет. *** — Так вот, а потом ты сказал, что я вкусный, и... — А-А-А!! Лёня, хватит! — Вова зажимает уши двумя руками и мотает головой в разные стороны. Он закраснелся пуще спелого помидора, а перспектива провалиться под землю сейчас его вполне устраивала. — Это... это не мог быть я, я бы такого не... — Да погоди ты. А, еще ты сказал раздвинуть мне ножки пошире и... — ПЕРЕСТАНЬ!! После пересказа вчерашнего вечера соджу Вова больше не пил.