Зима

      Зима одна тысяча восемьсот двенадцатого года выдалась самой снежной из всех, что была на памяти Александра. Никогда он не видел, чтобы снег валил таким шлейфом, что нельзя было выйти на площадь перед Зимним Дворцом, ибо сугробы доходили людям по колена. Экипажи с трудом проезжали по тем местам, где недавно расчищали снег, выл ветер, поднимавший только что упавшие белые хлопья, бил в окна, заставляя их дребезжать. Было холодно, мороз колол каждую клеточку тела. Только Александру было тепло — сердце его быстро билось от волнения. Вместе с Алексеем Аракчеевым он стоял у входа в Зимний, выжидая уже не первые десять минут. Двууголку Александра засыпало снегом, на улице темнело.       — Ваше Превосходительство, давайте вернемся, — Алексей отряхнул снег с плеч государя, — уже вечереет.       — Давай еще подождем. Он должен приехать. Он мне письмо писал.       Тому ничего не оставалось как глубоко выдохнуть и поплотнее натянуть шарф. Он краем глаза заметил, как посиневшие губы Александра потрясывало, но он все равно смотрел куда-то далеко в сторону арки Главного штаба. Он ждал его. И Александр мог ждать его хоть всю жизнь — как ни Аракчееву, лично преданному государю, не знать о такой упертости его Императорского Величества. Ему было известно о всех потаенных местах души Александра: его страхи, его слабости, мечты и надежды. Они вместе могли провести за разговорами о жизни целые часы. Алексей всегда слышал и слушал своего императора и никогда не молчал, когда от него ждали слова. И он не помыслил отвернуться от него, когда узнал самое сокровенное его души — Александр полюбил мужчину. Алексей даже не пытался упрекнуть его, мол это не по “Нашей вере” и ему стоит оставить эти чувства дабы встать на путь истинный. Он прекрасно понимал, что попытка "исправить" Александра путем разговоров о супружеском долге, в частности о Елизавете Алексеевне, было бессмысленно. Их юная любовь сгорела очень быстро. Амур и Психея повзрослели, и чувства развеялись подобно туману. Зрелость берет свое — любовь становится закрыта для некоторых людей. Порой Алексей, если ему удавалось застать императора в подходящий момент, мог видеть, как Александр расцветал на глазах, читая очередное полученное письмо. Как в молодости он наполнялся сил и вдохновения, чтобы нести обязанности своего тяжелого сана на своих плечах. В такие моменты он был по-настоящему счастлив. А для Алексея не было ничего важнее, чем благополучие его императора. Его бодрость по утрам, когда он с неукротимой энергией готов работать, его улыбку, его блестящие искрами глаза — это было для него дороже чем несчастное целомудрие.       Небо заволокло сиренево-серым цветом. Александр продолжал вглядываться сквозь пелену снега. Он уже не чувствует пальцев ног.       — Ваше Превосходительство, прошу, давайте вернёмся! — уже не сдерживая возмущения, выдал он, — у вас уже губы синие!       — Подожди…, — Александр словно не обращал на него внимания, — тише…       Снежный вихрь бил в уши. Александр немного отошел, прислушавшись. Совсем тихо вдалеке топтались лошади, скрипело дерево. Он дождался. Александр, забыв про все на свете, сорвался с места и побежал к штабу, разнося ногами снег. Алексей последовал за ним, еле поспевая. Окрыленный Александр трепетно кусал замершие губы и моргал как можно чаще, дабы не залепило снегом и так мокрые глаза — он ни на секунду не хотел терять из виду приближавшийся экипаж. И как только карета остановилась под громкое ржание лошадей, запыхавшийся император не мог сдержать широкой улыбки, встретившись с тем, кого он так долго ждал. Наполеон выпрыгнул из кареты, крепко обнимая Александра.       — Я думал, ты уже не приедешь, — государь был так взволнован, что из глаз покатились мелкие слезы.       Отставший Аракчеев видел, как пара расцеловывала друг другу щеки, лоб и, не дай такое увидеть средь бела дня, губы. Он хотел было отвернуться дабы не присутствовать при таком интимном моменте, как его окликнули.       — Алёша, ну где ты там? — выкрикнул Александр, не разжимая объятий.       —Ты его так ласково "Алёшей" зовёшь, почти как любовника, — пошутил Наполеон.       — Ну тебя! Ты же знаешь, что он мой друг, — звонкий смех заглушает зимний вихрь.       Алексей подоспел к ним и как-то неосознанно встал почти между двумя императорами, как бы загораживая Александра. Но спохватившись, медленно отступил, но все равно стоял близко к нему.       — Ваше Превосходительство, пройдемте во дворец, нас, наверное, уже заждались. Поспешим, пока нас снегом не занесло.       Словно в подтверждение слов Алексея поднялась белая пелена, засыпавшая голову Наполеона чуть ли не целиком. Он недовольно поморщился и кое-как отряхнул снег с волос.       — Не то слово. Алёша, ты пока иди, мы тебя догоним.       — Но как же…       — Ни слова больше, — Александр поднял указательный палец, а потом мягко, с усмешкой добавил, — исполнять приказ.       — Слушаюсь, Ваше Превосходительство! — такие родные для его сердца, закаленного военной службой, слова неосознанно заставляли отвечать с таким рвением, что Наполеон аж удивлённо дрогнул.       Шаги Алексея становились тише, и они вскоре остались одни среди завывающего ветра. Им не было холодно — сердца кипели от трепета желанной встречи. Они так долго были в разлуке. И вот они здесь, стоящие по колена в снегу и безумно счастливые. Александр снова обнял Наполеона, только теперь за голову, и украдкой поцеловал макушку — ему это нравилось. Они замерли всего на пару мгновений, слушая, как ветер кружит вокруг них, скрывая от внешнего мира.       — Я так скучал, — от этих простых слов сердце Наполеона запылало ярче пламени, — мне было так больно. Я не находил себе места…       Он прервал Александра, кладя палец на его губы.       — Не торопись, душа моя. Давай во дворце. А то нас скроет снегом.       Тот кивнул и, резво взяв Наполеона под руку, энергично зашагал, уводя француза за собой. Как легок был под ними снег, будто они скользили по воде. Александр, высоко подняв голову, вдыхал морозный воздух, улыбался так ярко. А Наполеон уверенно смотрел в сторону Зимнего, ища глазами окна императорских покоев — мельком он заметил Западный фасад здания, выходящий на Адмиралтейство. Наполеон бывал там всего пару раз, но навсегда запомнил убранство покоев Александра, их запах, тепло.Так хотелось побыстрее оказаться там, раздеться и за вином излить душу. Им нужно было столько рассказать, стольким поделиться, что они даже не знали, с чего начнут. Хотя, пожалуй, для них будет важнее, чем они закончат. От этой мысли Наполеон улыбнулся, переплетая пальцы Александра со своими.       — Другие увидят…, — шепчет он.       — Пусть глазеют, они и слова сказать не смогут.       —Что они подумают? — Александр сильнее сжал пальцы Наполеона.       — Это неважно, Алекс. Совсем неважно…       Их встречают овациями, радостными криками. Блеск хрустальных люстр ослепляет, алые ковры, стелющиеся аж до Иорданской лестницы, были истоптаны десятками людей.       — Поприветствуйте нашего гостя! Прошу любить и жаловать! — толпа снова захлопала в ладоши. Наполеон оглядел придворных: среди приближенных Александра были и военные, и дипломаты, и учителя, и переводчики. И, конечно, придворные дамы в муслиновых платьях прозрачной белизны, с цветами в кудрявых волосах. И все с нежным румянцем на щеках и бриллиантовом колье на шее — воздушные мотыльки, в которых утопают сотни мужских сердец. На одной из них он заметил длинный кремовый шарф, облегающий покатистые плечи — он спускался почти до самых пят. Он бы хорошо смотрелся на обнаженном Александре — закутать бы его покрепче, а потом медленно стягивать с его тела ткань, будто разворачивая подарок, стоящий баснословных денег. О, куда только заводит его собственная фантазия — ему одному известно!       Его привел в чувство хлопок по плечу.       — Чтож, пойдемте, Ваше Величество, — Александр повел Наполеона направо по коридору, к Салтыковской лестнице, откуда они могли добраться до личных покоев императора.

***

      Трещат поленья в камине. Вино, тепло любимого человека. Наполеон еще трезв, на его плече прикорнул Александр. Они расселись прямо на полу, в бархатных подушках, напротив огня. Два бокала, красное сухое и горький шоколад — то, что им обоим нравилось. В тишине наблюдать, как языки пламени хлестают стенки камина, было так приятно. Угли то вспыхивают, то гаснут, хорошо пахнет жженым деревом вперемешку со спиртным и кудрявыми волосами.       Александр потянулся к бутылке, поднимаясь с правого плеча француза и слегка прогнувшись в спине, чтобы размять затекшие мышцы.       — Тебе налить? — обращается он к Наполеону и протягивает вино.       Тот кивает. Медленно ладонь Александра накрывает его бокал, пальцы прижались к пальцам чужой руки. Подставляет горлышко к краю, наклоняет — терпкий аромат заполняет голову. Александр наполняет бокал до краев — это не подобает этикету благородных персон. Но не одному же ему быть сегодня на веселе? От одной бутылки они, конечно, не улетят, но их головы точно вскружит приятный туман задора и резвости, которую они себе позволяют так редко. Что стоит Александру начать лакать вино из его бокала, как животное? Или сам Наполеон прошмыгнет ладонью по бедру императора и будет поддевать пальцами белоснежный пояс? Оба хотели чего-то большего, но момент не наступил, алкоголь еще не ударил в голову так, чтобы сознание позволило телу раскрепоститься. Но мгновение уже близко, и они выжидают, томно вздыхая.       Наполеон отпивает из бокала — струя вина выплескивается на пальцы. Стекает, и капля падает на подушки. Рваная красная полоска на тыльной стороне ладони.       — Ты хочешь меня опоить?       — Не одному же мне напиваться сегодня?       Изумрудный мундир расстегивается, но не снимается. Еще рано. Но Наполеон не упускает возможность пошутить.       — Ты еще не пьян, а с твоих плеч уже летит одежда. Сдаете позиции, Ваше Превосходительство.       Александр будто пропустил мимо ушей его слова. Слишком сильно резанула слух последняя фраза. Он только поджал под себя ноги еще сильнее и потупил взгляд.       — Прошу, не произноси это обращение. Не тогда, когда мы наедине.       Александр щепетильно относился к их уединениям. Он требовал от себя и от Наполеона только честности. Они представали перед друг другом теми, кем были на самом деле — людьми, у которых есть свои пороки и страхи. Они оголяли свои души, показывая те части, которые никому нельзя было видеть — с болью, со слезами на глазах, но по-другому нельзя, ибо они доверяют друг другу. Александр хранит Наполеона, а Наполеон — его. Их тела есть сосуд, который покоит в себе ту связь, которая не гаснет сквозь года и обстоятельства. Это что-то неуловимое, но такое прекрасное — когда они смотрят друг другу в глаза, им становится понятно абсолютно все — их предназначение — любить. Любить так, как они умеют. И Александр дорожит этой связью, как и Наполеон, он это знает. Он не хочет быть императором, дипломатом рядом с эти человеком, не хочет играть с его чувствами ради выгоды. Не хочет лгать — способность, которой он владеет в совершенстве и от которой хочет отказаться. Сейчас он просто Александр, а напротив него тот, кто снова отпивает из бокала и кладет свою руку ему на плечо.       — Как скажешь, — все, что он произносит.       Наполеон никогда не поймет своего ангела до конца. Он всю жизнь был уверен в том, что сами Боги ниспослали его на Землю, чтобы править. Для него поле сражения — самый прекрасный из сюжетов. Залп картечи, грохот артиллерии, дым от орудий и армия, величайшая из когда-либо созданных — это приносило ему славу и огромнейшее наслаждение. Но вместе с этим пришел и голод. Ему нужно было еще сражений, еще власти, трофеев, отбитых орудий — все, что приносило ему удовольствие. Год за годом победоносные схватки — теперь он император великой Франции, ему покорилась почти вся Европа. Почти… Вся… Все знали, как Наполеон не любит, когда ему вставляют палки в колеса. Его это раздражало, его, великого правителя и полководца! Как желчью на сердце выжигалась ненависть к таинственной России, ее народу и, самое ужасное, императору… Этому ангелу, страдающему за свое отечество. Были бы у этого создания крылья, Наполеон вырвал бы их с корнем, чтобы тот не смог больше взлететь. Каждую ночь он представлял, как Александр покорится ему, как и другие правители держав, подпишет любой документ, выполнит любое условие… Наполеон не сомневался в своей харизме, он всегда получал, что хотел, и никто не смел его остановить… Но не смог. Когда увидел вживую, когда на плот взошел молодой император, легко, как южный ветер, все желания растоптать российского государя рассыпались в прах, не успев и зародиться. Александр — тот, кто первый дал понять Наполеону о своей гордости, которая была раздавлена, как бы тот не желал это признавать. "Я с треском провалился" — он долго еще будет это вспоминать. Его честь, самолюбие, гордыня, амбиции — все это было уничтожено лишь парой голубых глаз и манящей улыбкой, которая освещала своей легкостью весь мир. Он был подавлен, унижен, ему осточертели сражения, слава, власть. На уме был только он — Александр. Он хотел быть униженным еще раз, еще раз проиграть, чтобы, возможно, подобраться к нему, найти ответ на мучивший его вопрос. Но только не предусмотрел того, что этот хитрый человек уже давно прочитал его душу, и каждый раз, встречаясь с Александром, Наполеон ощущал себя мальчишкой, которого поймали на обмане — стыд, смущение, сомнения в собственных словах. Он не понимал, что происходит, порой думал, не бредит ли он. Это был не сон, а реальность, о которую разбились его желания. И он не смог собрать осколки — сам же о них и резался. Это причиняло нестерпимую боль. Наполеон скорее желал умереть, чем пытаться что-то исправить. Ему не позволили. Тот, кого он ненавидел, пошел ему навстречу. Эта была доброта от чистого сердца — французу никогда такой не приходилось встречать. Невинная душа, спасающая самого дьявола — настоящий ангел! Красивый, нежный ангел Александр.       Догорают дрова в камине. Шоколад медленно тает.А сознание плавно, как течение Немана, уносит куда-то далеко. "Прекрасное вино" , — думает Наполеон. Язык развязывается. Бонапарт задумчиво смотрит на огонь.       — Порой я чувствую, что становлюсь бессильным, — слова произнесены неосознанно, но с языка слетают легко, словно ждали этого момента, — иногда мне так больно, что задумываюсь о смерти. Я как будто возвращаюсь в прошлое…       Александр обнимает его за спину, ставит бокал Наполеона на столик и ложится ему на грудь — сердце скачет внутри. Тот опустил ладонь на кудрявую голову.       — Мной овладевает страх. Я боюсь остаться один. Чтобы избавиться от этого чувства, я кидаюсь с головой в работу — и меня отпускает ненадолго. Но по ночам страх опять меня догонял, я не мог уснуть, мне было плохо. Хотелось реветь что есть сил. Помнишь, я писал тебе, что со мной происходило осенью?       — "... меня переполнял ужас до такой степени, что я стал сам на себя не похож…", я помню эту строчку. Это было единственное письмо, где ты плакался мне.       — Я не хотел тебя огорчать такими вестями… Прости       — Мы договорились: писать все, что лежало на сердце. Я больше не хочу слышать таких извинений. Продолжай.       Наполеон продолжит. С удовольствием он прочесывает пышные волосы.       — Так ты помнишь… Тогда я дошел до конечной точки. Меня даже собственные маршалы с трудом в лицо узнавали, я так страшно выглядел. Страх сожрал меня всего, а я ничего не мог сделать, кроме как опять кинуться в работу…Как Сизиф тащил на себе камень, так и я кипел в адском котле, ходил по замкнутому кругу. Саша, если бы ты был тогда свободен, ты бы приехал ко мне? Сорвался бы и помчался за мной?       Александр знает, какую картину он сейчас увидит, когда поднимет голову: Наполеон смотрит на огонь, на губах слабая улыбка, а по щеке катится слеза. Голос еще спокоен, только слегка дрожит.       — Да, без раздумий.       Теплые руки обнимают затылок, приглаживая темно-русые волосы.       — Тебя это ранит…, — добавляет он шепотом.       — Нестерпимо.       — Я могу тебе помочь.       — Прошу, не оставляй меня.       Голова Александра под собственной тяжестью опускается. А губы по собственной воле целуют другие. Устало, сухо, но долго. Даже под градусом не возникает желания запустить языки друг другу в рот. Не их дилемма.       — Видимо, вино мне уже ударило, — пошутил Александр, — так и до постели недалеко.       Наполеону нравилось, как Александр переходил с одной темы на другую. Он не зацикливался на одном, не мусолил себе голову. Не держался за определенные мысли и воспоминания. Этого французу так не хватало в себе. Александр снова сел и потянулся к бокалу.       — Как тебе вино? — резко спросил он и аккуратно отломил от плитки шоколада небольшую дольку, а затем ловко закинул в рот.       — Оно изысканно, Пино-нуар всегда прекрасен. Специально выбрал именно его?       — Твои предпочтения я знаю. Как я могу не порадовать тебя твоим любимым вином? Не водку же нам с тобой пить!       От упоминания этого горячительного напитка Наполеон скривил губы насколько ему позволяла гибкость его лица и вскинул брови так высоко, что глаза выкатились из глазниц.       — Боже, не упоминай это адское пойло! Как вы только, русские, эту дрянь пьете? Я только поднесу стопку к носу — меня воротит, без смеха не взглянешь, а кто-то хлещет ее, как воду!       Александр рассмеялся, а затем пафосно дернул головой, довольствуясь реакцией француза.       — Да, не каждому она придется по вкусу.       — В ней-то вкуса никакого и нет! А вот вино — самое то, — Наполеон взял со столика свой бокал, — у каждого вина свой цвет, запах, вкус. И их так много, что каждый найдёт что-то понравившееся. А тебе какое нравится?       Александр помолчал и уткнул взгляд на бокал, медленно крутя его в ладони. Потом глубоко вдохнул и рывком выпил.       — Любое вино, которые ты пьешь… Жарко, я сниму мундир.       Верх одежды откинут куда-то за спину. Александр расправляет рукава и воротник широкой хлопчатой рубахи. Маленькая пуговичка расстегивается, открывая на показ острый кадык. Наполеон соврет, если скажет, что не задержал на нем взгляд.       — И ты снимай, а то, наверное, тоже упарился, — русский потянулся к нему и расстегнул первые пуговицы.       — Тебе уже не терпится начать? Не думаю, что на пьяную голову нам будет в сладость этим заняться.       — Ты считаешь меня пьяным? — возмутился Алекс, резко поднимаясь на ноги и чуть не падая обратно, — да меня хоть плясать пусти!       Он большими шагами дошел до огромного окна, за которым шел снег, расставил широко руки и подозвал Наполеона к себе. Тот подошел и сразу же взял Алекса за талию, а во вторую руку взял ладонь императора — Александр положил свободную руку тому на плечо.       — Веди меня, mon cherí.       Наполеон начал двигаться в квадрате, делая шаг левой ногой — русский медленно, еле-еле переставил ногу, тычась глазами в пол. Второй шаг       — Наполеон наступил Алексу на левую ногу.       — Раз уж захотел танцевать, то ноги-то раздвигай. Как я поведу тебя?... Ногу подальше… Ну, Саша! — Наполеон внезапно вскрикнул, когда Александр повалился грудью на него, смеясь, — тебе хватит на сегодня вина!       — Не порть мне праздник, — обиженно буркнул он.       Они протанцевали, если можно так назвать, всего четыре шага, не снесли чуть столик, а потом Алекс все-таки упал на пол, повалив на себя и Бонапарта.       — Ну, Саша, чтоб тебя! — смех загремел в комнате.       Александр стянул с Наполеона мундир и засунул под рубашку ладони, сцепляя их на шее. Он понял, что ему нужно. Так давно ждет.       — Ты все же хочешь?       — Безумно.       Чтож, ему ничего не остается как подчиниться. Он даст Саше то, чего жаждет. Прямо на полу, пока воет вьюга и горят свечи, пока пахнет вином. Им развязало руки. Наполеон одной рукой откидывает голову Александра, а второй щекочет кадык. Чувствует, как позади него по полу скользят ноги в чулках — они так приятно ноют. А потом стройная спина прогибается над паркетом.       — Если ты так будешь продолжать… я же так потеку от тебя, — Алекс прохрипел как мог.       — Я не позволю. Мне ведь тоже хочется.       — А ты не сдерживайся, — усмехнулся он, — я перед тобой. Возьми как хочешь. Покажи мне, что значит горячая французская кровь.       Наполеону снесло крышу к чертям. Он обезумел от соблазнительных речей Алекса, его голоса и глаз, блестящих ярче, чем клинок. Он поглотит этого ангела, изведет, издразнит до такой усталости, что не сможет вспомнить собственное имя, а только потом доведет до желанного пика. Как они оба любят.       — Так скажи мне, какое вино тебе нравится? — с плеч сваливается рубашка.       — Ты. Зимнее утро они встретят на полу, под собственной одеждой. Снег все еще будет валить, а они будут лежать в объятиях друг друга и смотреть, как белая пелена бьет в окна. За пределами дворца будет холодно, а в сердце — горячо.