six hundred sixty six kisses on your face

— мне не хочется, чтобы ты шел, — поджимает губы олег, сопротивляясь бурлящим под кожей ревности и недовольству, но поднимает на сашу доверчивый взгляд. он и правда верит, что все хорошо, и саша это видит. — но у нас здоровые отношения, саш. иди конечно, — с улыбкой добавляет он для пущей правдоподобности. почти успешно подавляет желание сцепить сашу и пригвоздить к кровати. не отпускать от себя. но это не правильно. если сашу позвали на съемку, это не значит, что олег станет навязываться пойти с ним. а саша не приглашал пойти с собой. от этого неприятно кольнуло в сердце, но личное пространство никто не отменял. хотя олег еле держится, чтобы не сделать все личное общим. понимает, что так нельзя, и натягивает цепь на шее внутреннего зверя сильнее. почти до хруста шейных позвонков трехглавого пса, утробного рычащего в груди. сашин теплый взгляд в ответ приободряет, и от протестующего рыка остается еле слышный скулеж. — ты ж мой хороший, — саша широко раскрывает руки для объятий, улыбаясь так же ослепительно как всегда. олег делает шаг навстречу. — буду тебе писать раз в полчаса, чтобы не волновался, — шутливо говорит он, но олег не протестует. знает же, что саша и вправду напишет. от этого теплеет внутри, и олег вдыхает сильно концентрированный у шеи сашин запах. смесь его естественного аромата, похожего на хвою, и дороговатого одеколона, которым младший то и дело втихаря пользуется и получает недовольный взгляд, когда саша унюхивает свои духи на чужой шее. сейчас — тоже. старший зарывается носом в отросшие волосы, мажет по виску и чувствует свои духи. недовольно выдыхает и склоняется к уху, щекоча кожу горячим дыханием. почти опаляя ушную раковину. — опять моими пользуешься? — низко, бархатно, целенаправленно. чтобы у олега подогнулись колени. чтобы до размытости в глазах. у олега чужой голос проходит волной по напряженному животу. тогда саша прикусывает нежную кожу клыками до заметных красных отметин и широко мажет языком по дрогнувшему кадыку. олег вздрагивает, шумно втягивая воздух ртом, потому что из легких выбивает кислород все сильнее с каждым участившимся ударом сердца под ребрами. а саша держит, не отпускает, прижимая к себе парня за плечи, обвивает торс крепкой рукой и прижимает к себе вплотную. олегу нравится, он дышит тяжело, с замиранием и мурашками вдоль позвоночника. пытается залезть ладонями под темную футболку, но сашины почти убийственные объятия не позволяют. он чувствует хитрый взгляд на себе и понимает, что дотронуться до чужой груди становится жизненно важно. чтобы убедиться, что не у него одного ребра выбивает неровным сердечным ритмом. саша втягивает натянутую кожу на ключицах, вызывая задушенный выдох, и ухмыляется. целует в шею влажно, с чувством, под аккомпанемент тяжелого дыхания, что щекочет желание остаться рядом. но урок надо довести до конца, пусть даже если придется скрыть полыхающие голубые глаза от олега. потому что прочитает слишком много. — будешь еще мое трогать? — почти угроза, если бы не обволакивающий утробный тон голоса, от которого впору задохнуться. олег отрицательно мычит, машет головой чуть резковато, из-за чего длинные волосы, заправленные за уши, выбиваются и падают на раскрасневшееся лицо. и сашу такой ответ устраивает. хоть и знает, что он такой же нечестный, как и олежино «иди, конечно», полностью избавленное от ревности, очищенное четверговой солью и оттого полностью фальшивое. олег не учел, что ревность — часть его самого, и, пусть не всегда слышна в голосе, всегда читается в темных глазах. олег не умеет врать, а саша слишком хорошо выучил наигранно правдивый взгляд «ну же саша, поверь». и все же олег ради него старается. знает, что саша любит свободу. не препятствует и глотает свое чувство собственничества с горькой слюной после выкуренного парламента. а саша сладкими губами смывает всю горечь, когда его голубые глаза, пусть и скрытые линзами, светятся прожигающей любовью. — продолжим вечером, — многообещающе подмигивает саша, чуть отстраняясь и ловя пронзительный взгляд из-под ресниц. — трахну тебя так, как ты захочешь, — с лукавой улыбкой, что отпечатывается красными пятнами под веками, вслушиваясь в возмущенно-резкое дыхание. олег закусывает щеку, чтобы удержать равновесие. саша выводит, и олег обещает, что не поддастся. а про себя твердит, что уже давно сдался без боя. что ж, возбудил и не дал — сашина стезя, которой олег очень недоволен, но от этого сносит крышу. тянущее чувство внизу живота и поплывшее сознание вопреки своим словам подстегивает. олег прижимается к саше всем телом, вжимаясь пахом и цепляясь за плечи. почти хочется всхлипнуть жалобное «останься», но олег знает — нельзя. хотя будь у него возможность, он бы на сашу точно надел поводок. черный, кожаный, с тонкой цепочкой, который будет сдавливать острый кадык при каждом его движении. от этой мысли олега ведет. — иди уже, — сквозь зубы выдыхает он, одной силой воли заставляя себя отцепиться от старшего. — пока я тебя сам тут не трахнул, — зло отворачивается он, показательно выгибая бровь. саша на это только хихикает так мило, что под кожей все сводит, замирает и заходится с новой силой. коротко чмокает в поджатые губы и поспешно стягивает свой черный пиджак с дивана. тихо хлопает входная дверь, и олега все поджимается. сашу и вправду не хотелось отпускать. как и всегда, но сегодня по-особенному. но саша, как и обещал, пишет ему, что все хорошо, и скидывает фотографии, где глуповато кривляется. олег с улыбкой просматривает и видит новое входящее. олеж, после съемок я задержусь. младший чувствует, как скалится цепной пес. не переживай, я ненадолго. группа позвала выпить, а я тихонько посижу с райдос)) саша вдобавок кидает фото, на котором он и вика улыбаются, и олег цепляет взглядом островатые белые клыки, которыми саша поражает не одного его. он коротко отвечает, что все в порядке — конечно, иди, — но цепь в руке натягивается до тянущей боли в запястье и противного скрежета металла. но он успокаивает себя, дергая металлические звенья на себя. олег глотает горькую слюну, разъедая слизистую едким дымом, и эта горечь почему-то не смывается.

***

в десятом часу олега накрывает беспокойство. смешивается с тревогой, когда пятое сообщение остается непрочитанным, а в сети саша был в начале восьмого. успокаивается мыслью о том, что попойка, должно быть, проходит чересчур хорошо, раз у саши нет желания взять в руки телефон, и одновременно с тем все больше себя накручивает. темнота, сгущающаяся за окном, проникает в квартиру и становится еще более ощутимой. олег зябко передергивает плечами, чувствуя как холодеют пальцы. скрежет цепи становится до невыносимого громким. у них ведь здоровые отношения, да? олег старается. олег не будет выглядеть параноиком, если всего лишь напишет виктории? просто, чтобы убедится, что у саши все хорошо. конечно, он не обезумел от ревности, просто волнуется. только вот почему волнение оседает непроглатываемым комом в горле. вика отвечает через пару минут, записывая голосовое, где сонным голосом отвечает: — олег, мы разошлись еще около восьми. а что, саша еще не дома? ему бьет под дых. младшего хватает только на нервное «вик, извини, что разбудил. нет, саша еще не дома». он откидывает телефон от себя, теперь заполняясь настоящей тревогой, зудящей в груди. нет, он не подозревал сашу в чем-то плохом, но мысли закрадывались разные. саша мог, например, выпить непозволительно много, и неясно, что могло с ним случиться. и, конечно же, олег затолкнет отвращение к себе поглубже, потому что его оправдания еще хуже, чем сама мысль о том, что саша мог бы. звонить организаторам кажется паранойей. посмотреть, где саша по геопозиции — тоже. он не настолько повернут, чтобы следить, но все нутро сдавливает нехорошим предчувствием, которое выплескивается, переливается через край тихим шипением и еще одной выкуренной сигаретой. саша мог просто поехать гулять дальше, и разве олег имеет право его ограничивать в этом? но беспокоиться и переживать он точно может, ему не запрещали. он просто узнает, где он. он просто проверит и убедится, что все хорошо. цербер благосклонно опускает одну из голов и давится подброшенной костью надежды. олег знает, что это ненадолго. олег сгрызет себя за это потом. сотню раз скажет саше, что безгранично ему доверяет, извинится и уставится понурым взглядом на него. но если тревога так и бурлит по венам и останавливается в сердце, фильтруется и оседает мерзким осадком, который хочется тут же соскрести с себя, оставляя белые полосы от неровно подстриженных ногтей, он же должен ее заглушить. пусть и таким образом, хоть и обещал саше забыть про это приложение к чертовой матери. потому что у саши есть свои секреты. потому у саши должны быть свои секреты, как у всех людей. олега выворачивает, но его не обязаны в это посвящать. он уважает сашино личное пространство, даже когда олега в нем не находится. уважает, даже если в груди оглушительно рокочет от негодования. иронично, но уважает даже тогда, когда ищет чужую геопозицию. нажать на иконку приложения и убедиться. зажмуриться, потому что цепь подозрительно быстро обвисает в руках, пригвождает к полу своей тяжестью. сорвался. он не находит знакомой и успокаивающей синей точки среди сотни линий, и его уже почти не воротит. суетливо бегает глазами по экрану и понимает, что его волнение не без причины. он не повернутый. и обеспокоенность, засевшая грубым узлом в желудке, стремительно перерастает в панику. олег закусывает кожу на большом пальце, едва заметно морщась от боли. потому что по-настоящему больно — это когда цербер накидывается не на брошенные ему кости, а на грудину. разрывает ее до самой брюшной полости. вгрызается в реберные кости — они вкуснее. сердце заходится с огромной скоростью, создавая нагнетающий гул в ушах. олег не может унять подскакиваюшую грудную клетку, высчитывая каждое содрогание мышцы ладонью. он проверяет сообщения раз двадцать за пару минут, но саша вопреки надежде на чудесную случайность так и не заходит в сеть. отчаянное время — отчаянные меры. олег до последнего надеется, что это просто истерия. звонкое «абонент вне зоны действия сети» эхом отдается в голове, и олег просто не знает, что делать. саша обещал ненадолго. саша обещал, что будет писать. и поэтому десять исходящих на «сашка» без ответа. верхняя губа предательски дрогнула. трясущиеся пальцы, четвертая сигарета за сегодня и пронизывающий ветер из открытого окна. сердце разгоняет плохое предчувствие по всему телу вплоть до малейших капилляров, что царапается стекольной крошкой, вызывая покалывание в кончиках пальцев. олега мутит. обычно его паранойя обрывалась неожиданным звонком и мягким успокаивающим голосом. олеж, все хорошо, чего названиваешь? эта горечь от сигареты, непривычно вызывающей тошноту, или от ласковых умиротворяющих слов, всплывших в памяти? да олега не ебет в общем-то, только вот сейчас, он как никогда ждет такого же неожиданного звонка. чтобы услышать, что все в порядке. чтобы понять, что он все накрутил. чтобы потом извиняться за свое волнение смазанными поцелуями и разгладившейся складкой между темных густых бровей. прости, саш, я просто распереживался. ожидание хоть чего-то сводит с ума, потому что кровь разгоняется по телу все быстрее, вызывая мандраж. ледяной мартовский ветер забирается под домашнюю застиранную до заломов футболку, но совершенно не отрезвляет. от едкого дыма к горлу подскакивает тошнота. как и подскакивает нутро на оглушающий в полной тишине квартиры звук провернувшегося ключа. олег на несгибающихся ногах летит к коридору, размашистым движением щелкая выключателем, и озаряет прихожую приятным желтым светом. от грохота замка до опустившейся ручки двери проходит целая революция. восстание и дворцовый переворот в сердце. ощутимая боль от резкого кульбита под ребрами, натягивающая кожу частыми поверхностными вздохами. в квартиру проникает подъездная прохлада. его встречает взъерошенный и недовольный саша, с уставшим взглядом, который щурится от яркого света в квартире, но тут же облегченно выдыхает, скидывая сумку с плеча, безразлично позволяя ей свалиться на пол с глухим стуком. его голубые глаза мрачнеют, стоит ему увидеть, насколько все плохо. саша догадывался, что олежа весь изведется, пока старший дотащится до дома, ежась от собачьего холода. разряженный телефон, захламленный бесконечными фотографиями для олега, и ни одного такси поблизости. но злость отходит на второй план. ведь на него смотрит застывший бледный олег, и жизнь в нем выдает только без конца вздымающаяся грудь. саша готов поклясться, стук тарабанящего сердца он слышит даже на расстоянии метра. саша понимает. саша жалостливо сводит брови, наблюдая, как мелко дрожит обескровленная нижняя губа. разрывающий тонкую кожу на шее взгляд останавливает пульсацию в сонной артерии. посеревшие болотные радужки отдают пеплом, и саше так и вправду трудно дышать. замаливать почти детскую обиду в чужих наполняющихся ураганом эмоций глазах саше придется долго, выцеловывая каждую родинку на острых лопатках. впуская олега намного ближе, жмурясь от тупой ноющей боли. потому что в самое нутро. потому что — олег, ты забрался даже мне в легкие. — ну все-все, иди сюда, мой маленький, — как можно мягче говорит он, надеясь, что олег просто не разойдется по швам прямо здесь. а в моих руках можно, олеж, я зашью. раскрывает руки, приглашая в извиняющиеся и успокаивающие объятия, как он делал всегда. в особенности, когда олег смотрел на него так. загнанно и на грани. но в этот раз это сравнимо с разбивающимся стеклянным полом на высотке. а олег опасно стоит на середине. сашу чуть не сбивают с ног, врываясь в его границы. с разрешения, конечно, но от этого не менее разрушительно. тихий всхлип в ткань темного пиджака пускает сеть трещин по сашиным стенам. саша зарывается длинными пальцами в чуть вьющиеся жесткие волосы, опуская подбородок на чужую макушку. гладит по затылку, прижимает к себе ближе, потому что — я уже рядом, олеж. олег считывает эти не слетевшие с сухих обветренных губ слова, вслушиваясь в сбивающийся ритм. потому что — вырежь на мне свое имя, чтобы я не забыл, как это важно. олег прижимается дрожащей грудью к чужой, худой, с отчетливыми рассечениями острых ребер. вплотную. чтобы его пес нежно выцарапал кривое «олежа» поперек. и тут же зализал оставленные им отметины. — я волновался, — тихо произносит олег. чтобы оправдаться. чтобы его измученный выдох не казался нелепым. саша чмокает олега в лоб, почти невесомо, улыбаясь одним краешком губ. олег оставляет воспламенившийся отпечаток губ на чужом, красном от холода носу. потому что — саш, мне правда очень важно.