Десять ночей

В первую ночь Кейджи попросил подарить ему сон. Мацуо прекрасно знает, как это делать: десятки его подопечных спят в капсулах, укутанные покоем и умиротворением. Он легко касается пальцами призрачного лба, и Кейджи бессильно опускает голову на диванную подушку. Удивительно: не тает, не растворяется, не теряет форму, как это бывает с другими духами. Мацуо улыбается. Кейджи лежит на диване — такой мирный и человеческий. Хочется укрыть его пледом... но шерстяная ткань не ляжет на бесплотные плечи и бессмысленно упадëт на подушки. На вторую ночь Мацуо сам предложил волшебное сонное касание. Кейджи покорно склоняет голову. Прежде, чем дотронуться до него, Мацуо спрашивает: — Хорошо спал в прошлый раз? Отдохнул? — Да... Я думал, что никогда больше не испытаю… — отвечает Кейджи. И его губы замирают в сладостной усталой полуулыбке. Мацуо касается его лба. На третью ночь... Мацуо забыл. Подопечный разбушевался, разгромил половину вольера и едва не разбил хозяину нос: под вечер сил совсем не осталось… Мацуо лежит в постели, и Кейджи подкрадывается к нему. Недоверчиво, настороженно смотрит из темноты — Мацуо поднимается. Извиняясь, горько качает головой и протягивает руку. Кейджи засыпает, сидя на полу, опершись на край кровати, а глаза Мацуо закрываются сами собой, и он падает на подушку, не успев сделать ничего больше. На четвëртую ночь Мацуо подвинулся к стене, оставив Кейджи половину кровати. Кейджи опасливо отступает, но Мацуо манит его к себе и тихо, по-доброму смеëтся. Хочет, чтобы всем было удобно. И у Кейджи не остаëтся выбора. Он садится на самый краешек, неловко изворачивается, подставляя лоб, но засыпает, свернувшись клубком под боком у Мацуо. На пятую ночь Мацуо проснулся от стона. Мацуо вздрагивает, подскакивает, испуганно озирается и видит скорчившийся на краю кровати силуэт. Глаза привыкают к темноте, различают глубокие, мучительные морщины на мертвенно-бледном лице. Кейджи корчится, стонет: заклинание износилось слишком рано, и кошмарные видения просочились сквозь его трещины, забирая сон, отравляя покой... Мацуо хватается ладонью за щëку Кейджи, гладит еë, стряхивая старые негодные чары. Кейджи на секунду открывает плачущие глаза, и Мацуо касается его лба, окутывая новым, надëжным сном. На шестую ночь Мацуо проснулся сам. В вялой полудрëме Мацуо ворочается, разминая затëкшее плечо. Рука шарит по постели, нащупывает полуплотную спину, живот, грудь, тянет поближе... Щека жмëтся к затылку Кейджи. Пальцы осторожно гладят шею, подбородок, скулу — всё спокойно, тихо, доверительно. Сонные губы улыбаются. Объятия крепнут и качают Кейджи в ритм неслышной колыбельной. На седьмую ночь Кейджи лëг на кровать, не закрывая глаза. Кейджи лежит перед Мацуо, открыв ему лицо. Мацуо видит рябь морщинок под глазами, видит беспокойный дрожащий взгляд, видит губы, приоткрытые в невысказанной мольбе. Мацуо протягивает руку, и она едва не ложится на чужое плечо. Потом — на щëку. На затылок... Осечка за осечкой... Прикосновений так много, и так тяжело не дать им рассыпаться... Так тяжело выбрать одно — ко лбу. Глаза Кейджи закрываются. И прежде, чем сон захватит его, он успевает потянуться вперëд и спрятать лицо у Мацуо на груди. На восьмую ночь Мацуо проснулся, когда в комнате не было темно. Мацуо лежит на подушке: под щекой — смятые волосы Кейджи, рука обнимает неподвижную спину. Мацуо чувствует, что он уже не спит. Глаза разлепляются с трудом, и в них льëтся бледный призрачный свет. Мацуо ласково гладит Кейджи по плечу, ерошит волосы на затылке и безмолвно просит возможности отстраниться. Ненадолго, конечно: это он обещает. Мацуо садится в постели, отодвигает краешек шторы и видит розовую полосу над горизонтом и свежий прозрачный туман. Рассвет. Мацуо легко улыбается и ложится обратно в постель. Рука снова скользит вдоль спины Кейджи, к затылку, к щекам, прикосновения текут и льются, словно беззвучная музыка. Мацуо обводит кончиком пальца его ухо, поглаживает щëку, откидывает волосы со лба, а они падают обратно, и он откидывает их снова... Играет. А Кейджи не спит, только смотрит сонно, нежно и благодарно. Их головы лежат на одной подушке; носы почти соприкасаются; рука Мацуо останавливается на затылке; мгновение застывает в холодной рассветной тишине. Мацуо касается губ Кейджи. Совсем невесомо — верхнюю, чуть увереннее — нижнюю, и снова — верхнюю... Они вздрагивают, на мгновение смыкаются: Кейджи пытается поймать воздушные касания Мацуо, но не успевает. — Я не умею... — шепчет он. — Ничего... — отвечает Мацуо, и его поцелуй запечатывает слова на дрожащих губах. — Ничего. Ладонь Кейджи несмело ложится на талию Мацуо, губы неуклюже следуют плавным, мелодичным поцелуям. Но он идëт навстречу, уже не умоляет, но принимает, и он знает, что это не сон. И Мацуо мечтает, чтобы он оставался в сознании как можно дольше, чтобы он отдал всего себя этому моменту, моменту их рассвета, и хочет прощупать каждый сантиметр плотнеющей призрачной кожи и укрыть его всего. На девятую ночь Мацуо отыскал проклятое одеяло, в которое когда-то кутал своих подопечных. Мацуо накидывает одеяло на спину Кейджи, и тот вздрагивает, впервые за долгие годы ощущая на плечах материальную тяжесть. Мацуо смеëтся и тянет его за собой на кровать. Они ложатся, укрытые одним одеялом, они лежат в одной постели, и между ними — и всё, и ничего. Мацуо беспрепятственно обвивает руками шею Кейджи, приближает его лицо, но пока не целует. Он прижимается лбом ко лбу и касается носом носа, щëк, уголков губ. Ласкает и ищет ласки. — Кейджи... — шепчет он. И Кейджи снимает своë имя с его губ. Бестелесные прикосновения холодные, но Мацуо привык ощущать их теплом. Робким, непокорным, драгоценным теплом. И этой ночью он жаждет его как никогда прежде, и позволяет Кейджи распробовать поцелуи медленно, долго, глубоко, и дразнит его улыбкой, и манит коснуться губ языком. Одеяло словно тяжелеет и толкает их друг к другу ближе, руки цепляются за спину, ноги сплетаются. Мацуо мягко кладëт голову Кейджи себе на плечо, чтобы надëжнее охранять его сон, и крепко целует в макушку. На десятую ночь они снова спали вместе.