Кусты терновника

      По окончании турнира даршанов никто не мог найти Аль-Хайтама. Юноша куда-то запропастился. Когда его нашли в деревне Аару, после недолгого диалога он засобирался домой.       —...представляешь, Кавех всех угощал! Жаль, что тебя не было!       —Уверен, он захватил мне что-нибудь с собой.       Такая уверенность и хладность преследовала его всегда. Шел он тихим прогулочным шагом, даже не догадываясь, что Кавех говорил за его спиной. По большей части его это и не интересовало. Хайтам был вовлечён в следование собственным убеждениям, что несли его как река. По такому течению он даже не заметил, как доплыл до дома. Открыв дверь, тот даже удивился: никто не вышел его встречать.       —Кавех, ты здесь? — в ответ молчание. Ничего страшного, без него будет только спокойнее. Ни конфликтов, ни криков, ни показушного собирания вещей. Однако Хайтам ошибся: юноша давно вернулся. Это было понятно по лежащему в коридоре чемоданчику с инструментами и стоящей там же единственной паре обуви. Сам Кавех молча лежал на кровати в своей комнате, неподвижно смотря в одну точку, словно стараясь не дышать. Огорчение наличием соседа в доме быстро прервалось. До ушей седовласого донеслись несколько тихих всхлипов, чему тот сильно удивился.       —Кавех? — он решил зайти в комнату, однако огорченный чем-то архитектор заперся на замок, —Кавех, открой дверь! Хватит концерты устраивать! Итак почти весь день пропадал, а теперь даже не выходишь поздороваться! — дверь не открылась. Хайтаму не казалось, что он слишком грубый и резкий. Он просто говорил то, что думал, не приукрашивая и даже не боясь обидеть собеседника.       Вернувшись в гостиную, Хайтам заметил некие судочки со всё ещё теплой едой. На салфетке была нарисована забавная мордочка, а рядом была приписка — "Аль-Хайтаму". Такая забота поначалу даже омерзела парня, однако вскоре это ощущение прошло. Некоторая еда была чуть пересолена или пересушена, что сразу бросалось в глаза. Возле судочков лежало несколько бумажек: чек из ресторана с подробным описанием заказа, а также некоторые рецепты любимых блюд Аль-Хайтама.       —Он что, всерьез решил приготовить это? То-то я не заметил, что вся кухня... — вздохнув, он ожидал увидеть грязь и горы посуды, но, обратив внимание на саму кухню, его поразила небывалая чистота. Очевидно, что даже измазав много тарелок и столешниц, Кавех все тщательно вымыл после себя. Хайтам ощутил неприятный груз вины, потому отставил судочки и пошел к комнате юноши.       —Кавех, открой дверь, — тот снова был слишком холоден. Понимая, что так ему точно не откроют, пришлось чуть смягчиться, — Кавех, пожалуйста, открой мне. Я просто хочу поговорить и убедиться, что все в порядке.       На удивление дверь отворилась. За ней стоял вымотанный Кавех, держащий в руках свои чертежи, одежду и прочие вещи.       —Ты что, снова собрался от меня съезжать? Даже я знаю, что остатка тех денег не хватит на новое жилье, — Хайтам схватил его лицо руками и большими пальцами чуть оттянул нижние веки.       —Что ты творишь! — парень взбунтовался таким самоуправством, из-за чего все чертежи рухнули на пол, а сам он попятился назад и уселся на кровать. Неожиданно для него, хозяин дома начал собирать все, что упало из его ослабленной шоком хватки. Закончив с этим и бережно разложив все вещи на столе, тот присел рядом.       —Рассказывай, что это было.       —Что было? Что ты хочешь от меня? — юноша негодовал. Ему хотелось побыть в одиночестве, да хоть убежать в пустыню к тем трем лисицам, лишь бы не видеть это холодное и самодовольное лицо.       —Ты приготовил мое любимое блюдо, прибрался на кухне после готовки, оставил мне еды из таверны. А сейчас ты с заплаканный мордой утверждаешь, что хочешь съехать. Нерационально.       —Да потому что ты — рациональный идиот! Тебе все нужно делать по логике, ты даже никогда не проявляешь сочувствия! И-       —Потому что в материальном и духовном сочувствии я не вижу смысла. Поддержать кого-то в трудный момент — похвально, но почему этот «кто-то» надеется на поддержу? Я всегда помогал себе сам. А ты-       —А ты, а ты, — гнусаво передразнил его Кавех, однако ему не позволили продолжить.       —А ты не понимаешь, что желая помочь всем, ты оставишь себя на дне! Ты настолько упрямый и узколобый, что получая крупную сумму денег, вместо выплаты всех долгов и покупки жилья, отдаешь это все другим! Ты не сможешь помочь каждому! Во всем Тейвате тысячи бездомных, голодающих, смертельно больных. Ты не можешь позаботиться о самом себе, как ты собрался спасать мир?! — Аль-Хайтам даже вскочил. В такие моменты Кавех ненавидел его особенно сильно.       —Потому что ты бессердечный! И если что-то там внутри циркулирует твою кровь, то у нас с тобой это абсолютно разные механизмы, а в твоём нутре просто медные железяки! Такие же холодные, как и ты! — парень в истерике мчится прочь из дома Хайтама.       Пусть он подвергнется разбою, замёрзнет, споткнется и умрёт — его это никак не волнует. Он больше не хочет слышать правду из столь ненавистных уст, не желает видеть чёрствые глаза и слышать тяжёлый голос. Запутавшись в собственных мыслях, он путается и в ногах. Кавех пропускает ступеньку и со всей дури летит вниз. В последние моменты сознательного состояния ему вспоминается погоня из турнира даршанов. Он успевает попрощаться с некоторыми друзьями, после чего его сознание погружается в темноту, точно так же, как во время пустынного обморока.       В себя он приходит в крайне знакомом месте. Расплывчатые пятна вскоре собираются в очертания комнаты Аль-Хайтама. Рядом слышится тихий бубнеж и причитание. Спустя пару минут ему удается приподняться, опираясь на локоть левой руки, а правой держась за ушибленный затылок.       —Очнулся? Вот и замечательно. Выпей. — прежде чем Кавех успел возразить, ему в рот суют ложку отвара.       —Фу! Какая мерзость! — парень начинает кашлять, но со временем это проходит, однако на языке остаётся горьковатый привкус, от которого приходится невольно морщиться.       —Да, мерзко, но обезболивает. Верно? — лишь сейчас Кавех заметил, что каждая царапина на его руках обработана и тщательно заклеена пластырями, а возле кровати стоит тумбочка с миской супа, бутылкой отвара, спиртом и марлей. — При падении угодить в кусты колючего терновника — это сильно, однако не то действо, которое бы следовало совершать. — закончив свое причитание, Хайтам продолжил прикладывать смоченный спиртом квадратик марли к самой большой ране парня.       —Больно... — тихо шепчет пострадавший, сжимая простынь этой рукой.       —Потерпи. Ещё пару секунд и... всё! — теперь не осталось ни одного необработанного повреждения. Было видно, что Хайтам гордится собой. Прежде чем Кавех открыл рот, в него же была залита ложка свежесваренного супа. Пока тот разжевывал мясо и овощи, седовласый юноша начал эдакий монолог.       —Кавех, пожалуйста, выслушай меня. Я понимаю, что наши характеры отнюдь друг другу не импонируют, но мы вынужденно уживаемся на одной территории. Иногда я поступаю разумно, иногда нет, то же самое и с тобой. Я не в силах контролировать твои мысли, я не имею права втюхивать тебе свои убеждения, я лишь прошу к ним прислушаться, хотя бы признать факт их существования. Я вижу, как ты страдаешь, я знаю и чувствую это. Каждый раз, когда отменяешь дела, чтобы кому-то помочь. Даже покупая эти чёртовы брелоки на ярмарке! Я вижу, что мир — репейник, а ты — очень мягкая ткань. Если бы ты стал жёстче, то у такого «мира» не получалось бы рвать тебя, оставляя болезненные затяжки и петли. Мы мало говорим и много ссоримся. Даже если наши убеждения и взгляды параллельны — нельзя их избегать. Ты старше, но иногда похож на наивного ребенка. Это пугает и омрачает. Когда-то твоя доброта сыграет с тобой очень злую шутку, я уверен в этом, потому что так происходит всегда. Что-то я разговорился... Ешь суп. Горячо? Могу поставить на окно, чтобы он немного остыл. Ты что, обжёг язык? Чего молчишь?       Кавех был удивлен такой чуткости со стороны своего сожителя, отчего у него ненадолго пропал дар речи. Вскоре тот смог выдавить из себя хоть что-то.       —Да. Нам определенно не хватало разговора. Я понимаю, что у нас разные взгляды и всё прочее, но у меня есть основания быть таким добрым. Я просто хочу предотвратить то, что могу. Даже если ранее я не был к этому причастен. Я мог спасти своего отца. Если бы я не уговорил его на участие в этом чертовом турнире, я бы...       —Кавех. —Хайтам крайне резко прервал его, — Прости, что я перебил тебя, но сейчас я скажу тебе правду. Ты не сможешь ничего изменить. Представь, если бы отец увидел тебя таким. Он был бы рад? Сын многие годы не может его отпустить, пытается придумать воскреситель из добрых дел... Благотворительность важно совершать из чистых побуждений, а не желая искупить перед кем либо свою вину. Давай мы поговорим завтра с утра? — Хайтам снова схватил его лицо и оттянул нижние веки, замечая на глазных яблоках парня множество лопнувших капилляров. — Сейчас тебе важен сон и хороший отдых. На теле живых мертвецов раны заживают нескоро.       Седовласый юноша встал с кровати, отложил марлю и приоткрыл окно. Кавех медленно поднялся, чтобы не взбудоражить головную боль, но прямо на пороге комнаты остановился. Сейчас он видел, как сильно Хайтам заботился о нем. Увидев зацикленный на чем-то взгляд блондина, тот робко расставил руки для объятий. И Кавех туда пошел.              Сейчас он понимал, что это именно то, чего ему не хватало. Чувствуя словно обеспокоенное сердцебиение Хайтама, архитектор лишь прижимался крепче. Это была та поддержка, та помощь, та соломинка для утопающего, которую он молча просил. Раны немного болели, однако сейчас такое молчание было не посылом агрессии, а шагом. Первым шагом для их примирения, а для Кавеха — начало спасения самого себя.