Новый порядок

      Лиля была умной девочкой, так говорил папа. Он вообще много говорил! И много о чём рассказывал, — о тех временах, которые Лиля уже забыла. Может, потому что ей это не казалось важным, может, потому что она выросла. И когда Лиля говорила, что ей это неинтересно и вообще, это скучно и нудно, папа всегда пытался доказать обратное.       Говорил, что история — это важно, и прошлое многому может научить, что память невечна, а после ты будешь жалеть о потерянных воспоминаниях. Лиля его не особенно слушала по этому поводу, так что не ручается за точность слов.       И из-за всех этих непонятных для Лили причин папа хранил странные истории о том, как его дорогая дочка, Лилия собственной персоной, сказала первое слово, сделала первый шаг и нарисовала первые каракули. Как впервые начала спорить с ним, почему небо голубое, или как пыталась отругать тётю за «кражу» её носика-кнопки, не понимая, что он всё ещё на лице.       Лиля всегда смущалась во время этих историй, пыталась скрыть красное лицо, чем только вызывала больше смеха и шуточных поддразниваний от тёти и папы.       И Лиля правда была умной. Намного умнее, чем соседские дети! Ещё с пяти лет могла сосчитать до десяти и в шесть — читать по слогам, пока остальные пытались самостоятельно учить алфавит. Папа говорил, что она самая умная, а значит, так и есть!       И хотя тётя, смеясь и споря, считала себя умнее, Лиля ей не верила — нельзя быть самым умным и одновременно забывать, зачем зашёл в комнату. А тётя делала так постоянно! Но так как Лиля становилась умнее с каждым годом, она начала подозревать, что тётя делала так специально, просто чтобы заходить к ним без спроса и оставаться до ночи, забывая про свой собственный дом.       Ей, наверное, было тоскливо жить одной...       Да, тётя жила в соседнем доме, а не в их с папой! И, хотя Лиля упорно уговаривала тётю найти себе кого-нибудь, чтобы ей не было так скучно, она всегда отнекивалась — ей не одиноко, ей не нужно, ей некогда. «Как это некогда, если засиживаешься у нас допоздна, ничего не делая и никуда не спеша?» — думала Лиля. И, хотя она умная девочка, понять этого не могла.       Но даже если Лиля притворно возмущается этим, она на самом деле очень рада. И историям папы, и посиделкам с тётей. Она любила, когда папа в очередной раз пересказывал случай с «белым небом», она была рада, когда тётя шутливо спорила с ней и громко смеялась. Это была её маленькая счастливая жизнь, наполненная самым светлым солнцем и чистым чёрным небом, усеянном звёздами.       Бывало, в такие вечера и ночи папа забирал её с соседского двора в свой выходной, утаскивал тётю от её подруг и, схватив старую гитару, пел песни во весь голос. Они в такие дни садились на срубленные пеньки у костра, тётя приносила мясо из дома, а потом жарила, папа весело пел и рассказывал всё по сотому кругу, а Лиля... Лиля слушала, смотрела и вдыхала аромат этой прекрасной жизни. Задирала голову к небу, раскачивалась на пеньке и пыталась сосчитать звёзды. Когда сбивалась на двадцатых числах — переходила к составлению шуточных созвездий, придумывала им названия и историю.       А потом, когда мясо было готово, вместе садились за принесённый из кладовки тёти маленький стол — всё-таки сидели они все у неё в огороде за домом — и продолжали болтать, вдыхая аромат жареного лакомства. И так до глубокой ночи! Но когда небо становилось светлее, Лиля слишком хотела спать, и папа на ручках уносил её домой.       Она дорожила всем этим, просто не так, как папа. Не так сильно и бережно. Сейчас Лиле только семь лет исполнится, только пойдёт в первый класс, а жизнь только началась! Дальше — больше и лучше, так папа говорил. А значит, ей незачем бережно хранить воспоминания, память можно и более полезным занять — стишки бы на Новый Год выучить!       Она так думала. Она так верила.       Но детство закончилось, когда, подобно грому и молнии, их ударила первая весть о чём-то слишком страшном для её детского ума. О войне.       Лиля, даже если была умной, о ней мало думала. Её размеренной, прекрасной жизни вблизи родного Ворошиловска в маленьком доме не могло помешать что-то настолько инородное, верно? Война не казалась чем-то реальным, воспринималось скорее как слово, чем действительное явление. Не что-то, что могло затронуть её дом — надёжную и безопасную коробочку, самую мягкую и родную.       Это не то, что в самом деле должно было произойти. С ней — Лилей, маленькой умной девочкой, с папой и тётей, с детьми из соседских домов и их родителями. Не должно же было, верно?       «Тогда почему я вижу всё это? Дурной сон, кошмар, да?» — спрашивала она себя снова и снова. Так она пыталась себя убедить, что всё точно в порядке, когда всё больше соседских мужчин и парней уходило из родных домов. Когда постепенно маленькие улочки пустели. Когда её прекрасное чистое небо блекло и тускнело, её яркое солнце затягивалось тучами, а звёзды и вовсе покинули небосклон. Когда её родной папа начал собирать вещи и смотреть на неё не с нежной любовью, а с просьбой о прощении и бесконечной скорбью.       За то время, что осталось у её дорогого отца, он пытался научить Лилю самостоятельной жизни : готовить, убирать, по необходимости добывать еду и оказывать себе первую помощь. Давал наставления : слушаться тётю, помогать всем, чем можно, и всем, кому нужно. А самое главное — несмотря ни на что продолжать улыбаться и радоваться, ведь они обязательно одержат Победу. Лиля пыталась верить в это, но она достаточно догадлива, чтобы понимать — даже одержав Победу, папа не возвратится так легко.       Лиля просто надеялась, что он в самом деле вернётся, как и обещал.       Вот только ни её надеждам, ни её мечтам о возврате счастливой жизни не суждено было сбыться.       Одним днём всё было перечёркнуто, растоптано и расстреляно. Третье августа сорок второго года. Обстрел. Первый день оккупации Орджоникидзевского края.

***

      Она просыпается от громкого свиста, оглушающего её на добрую минуту. Сонливость сразу же проходит, уступая место всепоглощающему страху.       Тело двигается само по себе, когда Лиля забивается в угол под кроватью, затыкая себе рот, лишь бы не чихнуть от пыли. В следующее мгновение раздаётся серия выстрелов, что-то взрывается, а вдалеке, из открытого окна, слышатся душераздирающие крики. Её пробивает дрожь, становится нечем дышать. И вновь ― выстрелы, взрывы, крики. Что-то с оглушающим грохотом разбивается об стену соседнего дома.       Лиля забивается в угол дальше, прижимая коленки к груди и пытаясь защититься, всё ещё с силой зажимая рот. Она не может кричать. Она умная, она знает, что в таких случаях издавать лишние звуки равносильно самоубийству. Лиля пытается перестать думать о происходящем за окном, отвлечься.       Она думает, что ощущает себя маленьким и хрупким созданием, подобно новорождённой мышке, что пытается сжаться и притвориться мёртвой ― лишь бы не съели. И когда звуки Преисподней вновь раздаются, отражаясь от стен, она понимает ― кто-то попался вместо неё. Крики повторяются и резко обрываются в предсмертном хрипе.       Лиля молчит, беззвучно глотая слёзы.       ...Проходят секунды. Минуты. Часы. Вечность.       Стоит обстрелу оборваться и позволить вздохнуть ей спокойно, попытаться собраться и вылезти из-под кровати, как он тут же возобновляется. Лиля сама не заметила, как провалилась в сон без сновидений.       Стоит открыть глаза, как она оказывается в подвале тётиного дома, лежащей на папиной старой куртке. Она может понять это только по слабому свету фонаря, стоящего на коробках у потолка. И здесь всё ещё слишком темно, чтобы она не могла разобрать силуэт тёти с первого раза.       Пара минут уходят на приспособление к слабому освещению, ещё одна — на осмысление и паническое непринятие. А стоит ей попытаться что-то произнести, как её тело болезненно ударяется о твёрдый пол, чуть смягчающийся курткой — раздаётся ещё один взрыв, на этот раз больше напоминающий выстрел танка; её тело двигается быстрее мыслей, пытаясь спастись и спрятаться, притвориться мёртвым.       Лиля не успевает подумать, помогло ли бы ей это сейчас или что бы это изменило.       Снова выстрелы, грохот и крики, вопли и хруст всего, что может сломаться. Снова, снова и снова!       Лиля не выдерживает. Вся эта какофония оглушает её и не даёт мыслить здраво, страх разгоняется по венам отвратительным огнём и сжигает изнутри. Лиля прижимается к куртке, к земле, пытаясь вдохнуть воздух и успокоиться, но кислорода критически не хватает, и она просто задыхается. Горло туго сдавливает, а Лиля может только тупо открывать и закрывать рот, пытаясь вдохнуть хоть немного. Горячие слёзы обжигают щёки и, кажется, оставляют следы не только на коже, а солёные капли заполняют рот. Лиля кряхтит и хрипит, теряя последний воздух. Глаза горят, как и страх в её венах, подобно жару лихорадки. Пальцы начинают болеть от того, как сильно она сжимала куртку, пытаясь найти опору в этой невесомости тупого животного страха. Её тело сводит судорогой, когда, лишь на пару секунд стихнув, град выстрелов ударяет вновь.       В свои неполные восемь лет Лиля впервые узнаёт, что такое страх смерти.       Резко её поднимают с земли и прижимают к себе. Лиля не в состоянии понять, кто это, но внезапные объятья дают ей долгожданную опору, позволяя ей сжаться, вдохнуть и разрыдаться во весь голос. Её не останавливают, лишь прижимают ближе. Она чувствует, как лицо этого «кого-то» опускается ей на макушку, его дыхание учащается. Она понимает, что ему тоже страшно.       «Я хочу домой!..» — всё, что она может произнести в перерывах между всхлипами и рваными вздохами. Лиля хочет обратно в свою маленькую безопасную коробочку, самую мягкую и тёплую. Хочет вновь смотреть на чистое чёрное небо и яркие звёзды, болтать ни о чём и притворно возмущаться, когда её называют милой, скрывая смущение. Хочет к папе, тёте, к прекрасной спокойной жизни. Лиля просто хочет домой.       «Я тоже» — получает она тихий ответ. Папа сжимает её сильнее.       Лиля больше не ощущала времени. Но, когда она всё-таки немного успокоилась, а град смерти утих, пришлось осторожно осмотреться. Она и вправду была в тётином подвале, свет исходил только от старого фонаря, освещающего лишь немного. Папа обнимал Лилю, медленно проводя рукой по волосам и пытаясь успокоить, а тётя сидела рядом и, тихо плача, сжимала её маленькую ладонь. Они все хотели, чтобы это просто закончилось.       Когда и Лиля, и тётя смогли дышать почти ровно, хотя бы не задыхаясь, папа сказал, что ему нужно выйти наружу, — они не могут сидеть здесь вечно. И тихо добавил, что он не хочет потерять их.       Лиля закусывает внутреннюю сторону щеки и давит в себе возражение. Всё будет хорошо. Это папа, он со всем справится.       Так ведь?       Он уходит, а Лиля остаётся сидеть в объятьях тёти и пытается отвлечь себя, вспоминая все те новые созвездия, что создала в те прекрасные времена, будучи совсем маленькой. А сейчас... Достаточно ли она большая, чтобы называть себя взрослой?       Вряд ли. Всё-таки тётя говорила, что детство заканчивается только после окончания школы. Получается, она ещё в детстве?       Если то, что происходит с ней и миром вокруг, и есть детство, то Лиля хочет стать взрослой как можно скорее.       ...Проходят минуты, но папы всё ещё нет. В какой-то момент Лиля слышит, как кто-то громко и злобно кричит, но она совершенно не может разобрать слов, будто на другом языке. Она осторожно спрашивает тётю, всё ли в порядке, и тётя опускает взгляд в землю, не зная ответа.       Раздаются выстрелы. Лиля вздрагивает и так же быстро замирает, зажмурившись. Тётя обнимает её крепче и просит закрыть уши, когда выстрелы проходятся, видимо, по окну её дома и совсем близко, разбивая стекло. Но Лиля не может.       Страх вновь медленно закипает под кожей, колеблясь всё выше с каждым выстрелом, рывками разгоняя кровь. Но в этот раз она не плачет, потому что внезапно в голову выстреливает мысль, — папа всё ещё на улице.       Он ещё не вернулся. Он... Он там же, где кричат люди, и он не идёт к ней! Лиля... Должна что-то сделать, верно? Она не может оставить папу с этими злыми людьми! Если папа в опасности, то Лиля должна помочь всем, чем сможет! Папа так говорил!       Она просит тетю отпустить её и дать посмотреть, что происходит, но та упорно отказывает. «Там опасно и страшно», но это точно не аргументы! Это лишь отговорки!       Лиля пытается выбраться из крепких объятий сама, но ничего не получается, тётя просто просит ее успокоиться. Лиля не может! Страх ускоряется, кровь закипает, голова кружится, а пальцы сводит от желания разорвать что-то на части. Вместе со страхом приходит гнев, окончательно захватывая мысли. Она должна помочь папе! Она должна спасти хотя бы его, раз не смогла помочь маме! Она не может потерять и его! Почему тётя не понимает?! Ей безразличен папа?! Так нельзя, нельзя, нельзя!       Слёзы затихают, но гнев растёт. Отчаянные брыкания не помогают, тётя лишь с дрожью кричит и пытается успокоить, но Лиле уже всё равно. Она со всей силы кусает тётю за руку, что держит её, пытаясь причинить как можно больше боли. Тётя шипит и отпускает, но тут же пытается схватить снова.       Вот только Лили уже нет в подвале.       ...На улице небо затянуто тёмными облаками, подобными громовым, а закатное солнце видно лишь кроваво-красным силуэтом. Лиля легко понимает, что сейчас примерно полвосьмого, что ужасает ещё больше. Эта буря пуль и грохота длилась почти весь день, а Лиля тряслась от страха даже более. Но сейчас Лиля здесь не за этим — ей нужно спасти папу!       Быстро двигаясь на отзвук пуль, она стремится к толпе, окружающей маленький перекрёсток, совсем рядом с её домом. Лиля сглатывает, но упорно толкается сквозь плачущих и застывших в ужасе людей, её соседей и знакомых. Спасти, спасти, спасти!..       Папа обещал вернуться. Папа обещал, что всё будет хорошо.       Верно же?..       Коленки больно ударяются о твёрдую землю до содранной кожи и выступающей крови, смешавшейся с грязью и пылью. Руки безвольно повисли, потеряли силу и решимость. Последняя слеза легко падает, сдуваемая ветром. Глаза пересохли, губы перестали дрожать. Лиля застыла, встретившись взглядом с отцом, стоящим на коленях.       Его грубо держит за волосы какой-то отвратительный человек в военной форме, кричащий на другом языке. К виску самого дорогого человека приставлено ружьё.       Все звуки внезапно заканчиваются. Мир сужается, теряя всякие краски, стремясь превратиться в единую точку. Лилия не смеет пошевелиться, не смеет отвести взгляда. Её дорогой отец смотрит на неё без тени страха и сомнения, она же перестаёт ощущать что-либо в целом. Человек с ружьём кричит ещё громче, почти плюнув её отцу в лицо, но он не обращает на военного ни крохи внимания. Одними губами папа шепчет, в голубых омутах его глаз читается просьба о прощении и бесконечная скорбь:       «Я не вернусь домой.»       Выстрел. Выстрел. Выстрел.       Мир сужается до единой красной точки. Лиля с огромным усилием встаёт с колен, смотря на бездыханное тело. Она не хочет верить в это. Тихо и медленно двигаясь через толпу в сторону своего дома, она не плачет.       Её глаза пусты, подобно тёмному небу без звёзд, медленно затягиваемому тучами. Безжизненны.       Перед взором всё ещё стоит его отчаянное лицо, ружьё у его виска, его ослабевшее и избитое тело. То, как его тело падает, окрашенное в алый цвет заката.       Это и есть детство? Детство ли это ещё?       Лиля срывается на бег, когда вновь слышит гневные крики на другом языке. Добраться до дома. Спрятаться. Притвориться мёртвой. Спастись.       Она тихо открывает и после закрывает калитку, бежит за дом, отодвигает доски у стены и осторожно залезает за них так, чтобы её не было видно. Папа никогда не находил её здесь во время пряток, так что эти люди тоже не найдут.       Голоса приближаются, становясь отчётливее. Тело Лили немеет, кровь отходит от головы и, наверное, сейчас она похожа на призрак. Может быть, так и есть. Может быть, она умерла вместе с папой.       Кто-то с силой вышибает дверь её дома, с грохотом разбрасывает и ломает вещи, бьёт стекло и окна. Она слышит, как кто-то копошится у них на кухне, в спальне и в кладовке. Слышит, как вещи их дома выносят. Опустошают её безопасное, самое мягкое, ценное и счастливое место.       Лиля не двигается, притворяясь мёртвой. Она не хочет, чтобы её съели. Она не хочет, чтобы её нашли. Она не хочет, чтобы её спасли. Она просто хочет домой, к маме и папе. Но... Что из этого у неё осталось?       Она прячется за досками до глубокой ночи, переходящей в утро. Её мысли пусты, слёзы не идут, тело не двигается, конечности онемели. В какой-то момент она слышит, как кто-то тихо идёт, приминая траву. Есть ли смысл вообще больше прятаться? Что будет, если её найдут? Что она потеряет? Всё, что у неё осталось, это тётя. И Лиля не знает, мертва ли она тоже, как папа и мама. Лиля, похоже, теперь и вправду одна.       ...Тётя осторожно отодвигает доску. Её лицо заплаканное и в пыли, а руки и шея в синяках и царапинах. Она тихо зовёт её, но Лиля не отвечает, даже произнести ничего не может. Тётя рвано вздыхает и, нервно трясясь, поднимает её, ведя в дом. Лиля инстинктивно поднимает голову к небу, пытаясь найти звёзды. Но их нет. Ни одной. Только тяжёлые чёрные облака, предвещающие гром и грозу.       Это, похоже, и есть конец её прекрасной, спокойной, счастливой жизни.       Тётя заводит её в опустошенный дом, ведёт к дивану, что служил ей мягкой кроватью, и осторожно сажает. Тётя спрашивает, как она, а Лиля не в порядке, совсем нет. Она не знает, что ответить. Тётя глубоко вдыхает и, утерев выступающие слёзы, просит поспать. Лиля ложится под плед, прижимает коленки к груди, обхватывает их и просто закрывает глаза. Она так устала.       Тётя садится на пол рядом, осторожно поглаживая её по волосам и шепча, что всё будет хорошо. Всё наладится. Тётя в это верит, хотя бы пытается, а Лиля не знает, почему не может заснуть. Даже в темноте вновь в голову лезет мысль о лживой мёртвой мыши, вновь раздаются выстрелы, вновь мир — лишь единая красная точка.       Лиля не может заснуть до самого утра, забываясь просто от усталости. Она так не хочет просыпаться. Она так хочет, чтобы новый день не настал.

***

      Когда она закрывается от всего мира, время превращается в медленную, полужидкую реку, текущую вокруг неё. Лилия во сне, легко касаясь мягкого песка ступнями, сидит у берега и, согнув коленки, обхватывает их руками.       Впереди — медленная, вязкая река, в которой расплывчато отражаются звёзды и серп полумесяца. Где-то за спиной потрескивает слабый огонь костра, отдавая приятным, забытым жаром. А рядышком подсаживается папа, откладывает гитару на песок и поднимает голову к небу, наблюдая за далёкими огоньками.       Папа такой же, как и всегда, мягкий и абсолютно уютный в этом молчании, этой позе и безмятежной улыбке. Поднимая взгляд с реки, Лиля пытается понять, куда он смотрит.       Ах, точно.       Такие далёкие огоньки.       И над ними же проплывают созвездия, которым Лиля только недавно сама давала имена : гитара, собачка, облако и сам цветок лилии. Даже если Лиля этот цветок никогда не видела, папа говорит, что они похожи. Такие же невинные, нежные и шелково-белые. Лиля пытается скрыть румянец от этих воспоминаний за ладошками, зажимающими щёки, но как-то резко папа поворачивается к ней.        Лиля поднимает на него взгляд, тут же отшатываясь. Одними губами папа шепчет, в голубых омутах его глаз читается просьба о прощении и бесконечная скорбь:       «Я не вернусь домой.»       Выстрел. Выстрел. Выстрел.       ...Мгновенно открывая глаза, Лиля приходит в себя. Ужас, резко захвативший её тело, медленно отступает. Щёки как-то противно горят. А она пытается вспомнить, что видела в этом странном сне, почему-то кажущимся очень долгим, но любые воспоминания ускользают от неё.       Лиля, чувствуя себя слишком уставшей, просто оставляет это. Просто кошмар. Она просто забудет его.       После сна Лиля не ощущает себя хоть отдалённо отдохнувшей. Она чувствует себя «никак» : опустошенно, безжизненно, бессмысленно. Мысли, до этого такие тихие, тут же набирают обороты, вновь разгоняя кровь, теперь уже из-за липкой ненависти к самой себе.       Если Лиля умная, то какой в этом смысл, если со всем своим умом она больше не видит жизни? Будь она глупее, смогла бы она отпустить это и дальше пытаться выжить? Будь она глупее, что бы она сделала?       Будь Лиля глупее, попыталась бы она спасти папу, не думая о вероятной собственной смерти? Попыталась бы она сделать хоть что-то, а не трястись от страха? Попыталась бы она...       Из размышлений вырывает тётя, осторожно трясёт за плечи, пытаясь достучаться. Что-то в сознании покрывается трещинами и громко разбивается. Лиля рывком прижимается к ней, от чего тётя ойкает и, потупив взгляд, тоже обнимает её.       После минут тишины и рваных вдохов тётя начинает говорить.       «Немцы», «фашисты», «нелюди», как называет их тётя, оккупировали её дом, её край и её родину, устроили массовый обстрел и зверские убийства по собственной животной прихоти, а после установили «новый порядок» — комендантский час, множество запретов, обязательное обучение немецкому языку, новые названия на немецкий лад и ввод «их» валюты, повсеместная пропаганда «их» порядка и жизни.       Лиля чувствует, как подступает тошнота. Как же отвратительно.       А потом тётя говорит, что Лиля пролежала здесь почти месяц. Конечно же, Лиля в неверии сжимается и уже хочет начать спорить, но тётя прерывает её, говоря, что после «того» дня она была словно неживая, лишь немного двигалась и ела через силу. Тётя ухаживала за ней, как могла, но теперь Лиле придётся пожить немного самостоятельно, ведь тётю уже начали в чём-то подозревать. Ещё немного странных действий и уклонения от вынужденной работы и...       Лиля понимает. И, как бы сильно сейчас она не хотела отпускать тётю, когда только-только начала приходить в себя, ей нужно это сделать. Иначе она действительно останется одна уже не на пару дней, а на бескрайнюю вечность.       Будет ли в таком случае это вообще считаться жизнью? Конечно же, нет. Верно?..       А Лиля хочет жить. Очень хочет! Потому что папа говорил, что жизнь — это прекрасно, а если папа говорил, значит, так оно и есть. Значит, Лиля должна продолжать жить, даже если её прекрасное, маленькое, безопасное местечко навсегда расстреляно. Верно же? Лиля просто хочет верить в это.       Она медленно отпускает тётю и напоследок просит её вернуться. Тётя улыбается, хоть и выглядит безмерно уставшей, и так же тихо уходит. Она не обещает. Лиля просто надеется, что тётя забыла. Она ведь постоянно всё забывает!..       Лиля через силу встаёт с дивана и бесшумно шагает по пыльному полу. Как и ожидалось, её дом разгромлен, от ценных вещей не осталось и следа. Только голые поверхности, неотличимые друг от друга. Где-то на стенах остались глубокие вмятины, стёкла почти все выбиты, а осколки лежат на подоконниках. Цветы же, что когда-то красиво распускались, теперь сломаны и зачахли.       В доме, теперь уже пустой и холодной коробке, ни звука, лишь шаги Лили. Она проводит пальцем по пыльному столу, ведёт им по стене, к когда-то красивой жёлтой рамке с их семейной фотографией. Сейчас она выцвела, рамка сломалась, стекло выбито, а осколки впиваются Лиле в руки. Она упорно снимает её, не обращая внимания на выступающие капельки крови, сжимает фотографию и безмолвно смотрит.       Мама, папа, тётя и Лиля. Счастливые, целые и молодые.       Живые.       Тишина вместе с давно не работающими часами не давит, только оставляет за собой пустоту и беззвучное горе. На высохшую поверхность капает первая слеза. Вторая. Лиля проводит ладонью по противно горячим щекам, стирая их, но на душе слишком гадко, чтобы остановиться. Она умная девочка, она знает, что ей нельзя выдать своё присутствие, поэтому лишь сжимает фото, достаёт его из рамки и быстро забивается в угол пустой кухни.       Сердце обливается раскалённой болью, сжимаясь и плача кровавыми слезами, но Лиля молчит. Она, может, и плачет, но не роняет ни одного звука, сжимаясь лишь сильнее. Всё в порядке. Это ведь и есть взросление, верно?       Причиняющее боль, горячее и горькое до солёных слёз по щекам. Лиля просто стала взрослой, совсем как папа.       Но Лиля дома. А значит, продолжит жить. Ведь всё правда в порядке, да? Папа ведь совсем рядом, на берегу вязкой реки, с гитарой под боком и костром за спиной. Искренне счастливый, её лучший папа.       Она просто должна жить ради него. Даже если выстрелы продолжают рассекать затхлый воздух, а слёзы никак не кончаются, а на душе тошнотворно и мерзко.       Это ведь и есть начало её новой одинокой жизни.

***

      День первый. Тётя вернулась глубокой ночью, зашла в дом через заднюю дверь. Она говорит, что сможет навещать Лилю очень редко, лишь иногда приносить еду и будить среди ночи для краткого разговора. Она говорит, что теперь ей нужно очень много работать, и если она выдаст, что Лиля здесь, то их обеих могут... Могут...       Лиля кивает, не прося тётю продолжать. Всё в порядке, Лиля справится. Она лишь просит тётю не перетруждаться, но Лиля умная, она знает, что тётя её уже не слушает. Единственный оставшийся близкий человек вновь уходит, оставив Лилю в одиночестве. Но всё в порядке. Она привыкнет.       Первая неделя проходит в слезах. Как бы Лиля ни старалась, пустота вокруг слишком давит, поэтому просто жить не получалось. Каждый раз, когда Лиля натыкалась на вещь, служившую напоминанием, щёки сами собой становились раскалённо горячими, а глаза слишком сильно щипало, чтобы сдержаться. Забиваясь по углам в новом приступе, Лиля проживала ещё один день, стараясь изо всех сил, чтобы не кричать от боли. Жизнь действительно несправедлива.       Лиля была умной девочкой, это верно. Поэтому, смотря на кусочки хлеба, что тётя смогла найти для неё, и бутыль воды, она терпела. Никто не знал, как долго ей придётся жить так, судорожно считая оставшиеся кусочки и капельки воды, но всё в порядке. Папа сказал, что они победят. Значит, так и будет. Значит, так и должно быть.       Вторая неделя закончилась тихо. С каждым днём плакать становилось лишь бессмысленнее, а подниматься с дивана или пола просто не оставалось сил. Она слишком устала плакать, чтобы даже когда-то значимые для её сердца вещи смогли заставить её вновь забиться в угол. И, хотя иногда выстрелы вновь раздавались, отскакивая от пустых стен, Лиле уже не было страшно.       Стало как-то... Безразлично. Конечно, она продолжила бы бороться за жизнь, но... Она умная. Она знает, что этот дом навсегда опустел, и к ней уже никто не придёт.       Тётя не появлялась уже почти десять дней.       Лиля одна.       Третья неделя ознаменовала начало октября. Лиля бы уже училась во втором классе, счастливо болтала бы с одноклассниками и подругами, но война сама по себе не справедлива.       Лиле исполняется восемь. Это первый день рождения, который она проведёт совсем одна. Такой контраст уже даже не удивляет. Эмоции закончились, как и слёзы.       Проходя по пыльным комнатам в очередной раз, она останавливается у папиного кабинета. Садясь у его старого стола, что был даже старше Лили, она поджимает пальцы и позволяет съесть себе на один кусочек больше в честь своего восьмилетия.       Папа говорил, что подарит ей красивый фонарик в комнату, как она и хотела, а тётя устроит лучшую посиделку во дворе, какой у них ещё не было. Лиля умная девочка и должна была догадаться, что это было ложью.       И, чувствуя себя слишком «никак», она лишь безмятежно напевает какую-то мелодию, что папа играл на гитаре, и откусывает засохший хлеб, запивая холодной водой. Всё действительно в порядке. В «их» новом порядке.       Глубокой ночью тётя находит её спящей, прислонившейся к столу. Лиля медленно открывает глаза, когда тётя еле слышно всхлипывает. Лиля обнимает её, конечно. Пытается подарить всё тепло, что в ней ещё осталось, но этот дом давно остыл, как и она сама. Тётя лишь рыдает ещё сильнее, сжимая её в объятьях крепче и бесконечно шепча-моля о прощении. Лиля молчит.       Оглядываясь назад, к маленькому выбитому окну, пропускающему тонкий слабый свет фонаря, Лилия не находит там ни звёзд, ни луны. Только бескрайние тёмные тучи, не пропускающие свет.       Воздух в комнате тошнотворный, пыльный и увядший. Лиля вдыхает полной грудью и слабо улыбается, сжимая рыдающую, уставшую тётю. Папа, кажется, тоже обнимает её сзади, а где-то за горизонтом тихо трещит костёр: «С днём рождения, Лиля.»       ...Ноябрь и четвёртый месяц оккупации подступили незаметно. Лиля скрашивала своё время, как могла : считала осколки стёкол, паутины и паучков, давала им имена и иногда рассказывала им о своём сне. Сорок восемь крупных, пятьдесят средних, более ста мелких, четырнадцать и восемь, Гоша, Саша, Слава, Марька, Вера, «тётя» Люба.       Всё чаще она говорила вслух, всё чаще просто сидела часами, уставясь в стенку. А неработающие часы она давно разобрала, пытаясь починить и скрасить хоть что-то, но ничего не вышло. Не было слышно ни одного «тик-тик», как бы она ни старалась. Детальки покоились на полу вразброс, а Лиля иногда наступала на них, но никакая содранная кожа уже не была страшна. Она чувствовала и видела вещи гораздо хуже, чем заляпанный капельками крови пол.       Пыль на всех поверхностях была почти сантиметровая. Лиля догадывается, что это не только из-за отсутствия уборки, но и из-за разбитых окон, что позволяли приносить в их дом всякий мусор.       Лиля коротала своё время не только разговорами с пауками, но и попыткам собрать все свои воспоминания воедино. Теперь она прекрасно понимала, почему папа так дорожил ими, ведь сейчас они все медленно рассыпались в песок на берегу вязкой реки. Лиля могла часами лежать на полу, раскинув руки и ноги, пытаясь вспомнить всё. И она испытывала искреннее счастье, когда получалось откопать в кладовке фотографию или памятную вещицу.       Отец и вправду собирал их и бережно хранил, а Лиля была слишком маленькой, чтобы понять ценность этих сокровищ. Но сейчас... Сейчас, находясь на берегу из крохотных песчинок, уже не в состоянии собрать их воедино, она всё поняла.       И она не считает свою детскую версию глупой, она скорее дорожит и ей тоже — такой невинной, нежной и шёлково-белой. Ведь тогда она действительно была Лилией.       Сейчас... Её детство и вправду закончилось. А Лиля же неистово ненавидит тех, кто убил её детство, и никогда их не простит. Ведь теперь, глядя в разбитое окно, она не видит ни её прекрасного, чистого, чёрного ночного неба, ни её сверкающих звёзд, ни её яркого полумесяца. И Лиля точно знает, кто уничтожил её бескрайнее небо. А значит, именно они повинны в зверском убийстве её детства.       Ребёнок не должен мечтать не проснуться, как она в день смерти отца. Ребёнок не должен засыпать в слезах, не должен жить в разрушенном доме, не должен быть совсем один. А Лиля... Сейчас она ребёнок без детства. И лучше бы в тот день она действительно не проснулась.       ...Декабрь встретил её небывалым холодом, от которого не спасало даже тёплое одеяло. Одиночество съедало заживо, а Лиля уже не знала, куда бежать от него. И у неё всё равно не было для этого сил, ведь тётя уже очень давно не заходила с едой. Лиля куталась в одеяло и волновалась, вспоминая её последний приход.       Это случилось в конце ноября. Тётя пришла, как обычно, поздно, почти перед рассветом, занесла новую бутыль воды и оставила на пыльном сломанном стуле кусок чёрного хлеба — последние месяцы Лиля перебивалась только этим.       Подойдя к дивану, где Лиля уже давно спала, она рухнула на него и больше не двигалась. Лиля с усилием смогла встать, чувствуя себя вновь слишком беспомощной. Даже неловкие объятия не заставили тётю проронить хоть звук. Лиля спрашивала, как она, пыталась подбодрить, сказать «всё хорошо», даже если это было глупой ложью.       Тётя лишь опустошенно смотрела в стену. Её лицо и одежда были грязными, кожа ненормально белой, без тех ярких веснушек, что появлялись на её лице при солнце. Она выглядела настолько безжизненной, что Лиле стало страшно. Это было так неправильно.       Её тётя была улыбчивой, вечно смеющейся женщиной, прекрасно готовящей и умеющей остро шутить. И перед ней сидела не та тётушка, которую знала Лиля.       Лиля не знала, кто перед ней.       «Лиля...» — тихо зашептала она надломленным голосом. «Прости меня. За всё. Скорее всего, был, точно был другой способ спрятать тебя от «них», не запирая в четырёх стенах и лишая еды, но... Они везде!» — резко тётя срывается на крик. «Они везде расхаживают, заходят в наши дома, как в свои, тыкают своими железками во все стороны и поднимают руку на невинных! Кричат на своём тупом немецком, отдают приказы, а после рассказывают, как хорошо живётся «там»! Что нам нужно жить, как они, следовать «их» порядку, уподобиться «их» жизни! Я...» — её голос стихает и надрывается, стоит лишь впервые за долгое время вновь разрыдаться.       «Я так устала, я так скучаю по нему» остаётся лишь в мыслях, повисая в воздухе. Лиля не двигается, как поражённая молнией.       Она... Она тоже скучает по папе. Так же, как и по маме. Но сейчас всё, что у неё есть : холодная коробка и рыдающая тётя. И она хочет сохранить это. Она не может допустить, чтобы воспоминания обо всём этом тоже медленно рассыпались в песок.       Лиля обнимает тётю, как в последний раз, и говорит, что всё будет хорошо. Потому что не может быть по-другому. Потому что так сказал папа.       Они вместе засыпают в обнимку на диване, под утро же тёти как будто и не было.       Лиля прокручивает это у себя в голове, стараясь спрятаться в одеяло, что в начале осени ей принесла тётя, и не слушая завывания голодного живота. Тётя вернётся, даже если она не обещала этого. Верно?       ...Все запасы, оставленные тётей, закончились, а она уже съела все консервы и еду на чёрный день.       Через пару дней её голод достигает пика, и Лиля уже не может думать здраво. Воспоминания обрывочны, мысли разорваны, всё, о чём она может думать — как же хочется есть.       Поэтому, закутавшись в одеяло, она впервые за всё время оккупации покидает дом. Проходит через задний двор во двор к тёте, открывает замёрзшую дверь в сарай и спускается в подвал, где намного теплее улицы. Она забирает всё, что помещается в руки и одеяло, и уходит, даже не думая, почему дом тёти так тих и пуст.       ...Наступает январь. Комнаты с разбитыми окнами начинают покрываться инеем, а после — снегом. Лиля успела стащить из дома тёти пару одеял и пледов, даже смогла найти куртку. Теперь ей не так холодно сидеть под подоконником и слушать, что говорят прохожие. Ей просто нужно скрасить одиночество. Ей просто нужно заполнить пустоту.       Ей просто нужно продолжать жить.       Тётя так и не вернулась.       Так она узнала, к примеру, что теперь её родной Ворошиловск снова переименован в Ставрополь. Или то, что «представителем немецкого командования» в ныне Ставрополе был некий «Майер». Или более ужасные подробности о «их» Новом порядке...       Лиля иногда задумывается, что лучше ей вновь разговаривать с пауками, чем погружать себя в тоску ещё сильнее этими обрывками фраз.       Хотя однажды она, услышав знакомые голоса соседей, чуточку, но стала счастливее. Кто-то родной в этом теперь уже чужом городе остался жив.

***

      Двадцать первое января встретило её криками и выстрелами. Наверное, она должна спрятаться и попытаться спастись, но её руки уже давно дрожат, а пальцы ног с каждым днём чувствуются всё хуже.       И Лиля не глупая. Она знает, что теперь за ней никто не придёт. У неё ведь действительно никого не осталось, да? Ни мамы, ни папы, ни тёти. Её воспоминания стираются и рассыпаются, её дом разрушен, ей больше нечего есть, все её припасы закончились. Совсем скоро она просто окоченеет от холода, так...       Зачем ей прятаться?       Она просто хочет оказаться рядом с папой, на берегу вязкой реки у костра, слушать его истории о своём детстве и тихие песни. Слышать смех тёти и видеть её веснушки. Помнить хоть что-то о маме. Разве она многого просит?       Поэтому Лиля перестаёт кутаться в одеяла. Выползает из этого кокона, заходит в папин кабинет, садится за стол, что старше неё. Сжимает их семейное фото и впервые обречённо улыбается. Ей больше нечего терять.       Если сегодня она умрёт, то ничего страшного.       Выстрелы и грохот приближаются. Становясь всё громче и отчётливее, пытаясь запугать или вселить надежду. Но Лиле нечего бояться и не на что надеяться.       Когда какофония достигает пика, хлипкая холодная дверь в заснеженный дом с треском открывается. Она слышит, как какой-то мужчина кричит, и даже может разобрать слова, но она слишком устала, чтобы действительно задуматься над этим.       Дверь в кабинет распахивается, мужчина в военной форме, что отличается от фашистской и чем-то похожа на форму папы, когда он собирался на войну, проходит к ней и тихо говорит что-то, ошарашенно глядя на Лилю. Она же его не слушает, пропуская слова мимо себя и не отвечая. Он осторожно выносит её из кабинета, потом из дома, пытаясь привести в чувство.       На улице, что она видела лишь через разбитые стёкла в своей новой жизни, много народу, в основном обессиленные жители и мужчины в формах. Лилю они не особо интересуют, и она только поднимает голову к небу. Ни одна из смутно зарождающихся надежд не оправдывается — оно закрыто тёмными, грозовыми облаками. Ни луны, ни солнца, ни звёзд. Похоже, война всё ещё продолжается.       Опуская взгляд обратно к земле, Лиля замечает мальчика, которого также ведёт военный. Его глаза пусты, лицо осунувшееся, нет ни детского блеска в глазах, ни румянца и пухлых щёк. Лиле кажется, что сейчас в его глазах умирают планеты и гаснут звёзды, заволакивая пустоту чернотой.       У этого мальчика точно такой же взгляд, какой Лиля видела в осколках зеркала.       Заворожённо вдыхая, Лиля оборачивается и видит другую девочку с таким же пустым чёрным взглядом, обращённым к небу в поисках звёзд. Лиля в ужасе отшатывается от военного, кружась и замечая всё больше детей с израненными телами и пустыми глазами.       С убитым, разрезанным, запятнанным, уничтоженным детством.       Кажется, она, наконец, всё поняла.       Похоже, Новый порядок — это преступление против детства.       Похоже, Новый порядок — это отсутствие детства как такового.