Фантомен

Целуясь, любовь моя, мы замышляем убийство друг друга. Надбровные дуги обозначат испуг, губы упруги, язык оплетают слова, но не произноси их вслух. От слов веет кровью, каплями буквы текут изо рта к изголовью:

Не станет меня — не станет тебя.

Не станет тебя — я просто сделаю шаг.

Мама любила говорить словами Гермионы Грейнджер. О том, что страх перед именем усиливает страх перед тем, кто это имя носит. Но откуда им обеим было знать, что Рома боялся не Тёмного Лорда, которого боялись волшебники в известной сказке? Страх Ромы был реален и смотрел на него реальными глазами. Знала ли мама, что происходило тогда, когда дверь Их дома закрывалась, и щёлкал замок? Пара оборотов, а мир за порогом становился нереальным. Мама тоже становилась нереальной. Мама становилась той, кто больше не сможет Рому защитить. — Он хочет заменить тебе весь мир, потому что кроме тебя у Него никого нет, — говорила мама. — Я люблю тебя, — повторял Он. Он не боялся говорить о чувствах на публику. Рома очаровался Его настойчивостью. Методично Он добивался от самого замкнутого мальчика на потоке факультета психологии внимания и ответа. В то время Он был похож на павлина, нарочно забывающего собрать свой пёстрый хвост. А Рома пытался понять, что чувствует: очарование или страх? Бабочки в животе — предупреждение или эйфория? Легко перепутать. Когда Рома всё-таки подпустил Его к себе, процесс стал необратим. Личное сменилось общим. Любовь спуталась с одержимостью. Ласка оказалась покровом первородной похоти. И когда демонам дали зелёный свет, они вылезли, пачкая стены слюной, спермой и синтетической смазкой. Юношеские мечты обрели тело, сошли в жизнь с обложки журнала. Он отличался широтой плеч, резкими чертами мышц, выдающимся членом и неуёмным желанием всем этим пользоваться. А ещё Он болел необходимостью безмерной верности, того же требовал и от Ромы. Рома мечтал объездить мир со своим фотоаппаратом; Он закрыл его в загородном доме, оставшимся по наследству от родителей, показал частицу леса за забором, иронизируя про целый мир. Замкнул этот цикл большой кроватью, где происходило больше аморального, чем возвышенного. — Я люблю тебя, — выстанывал Рома, когда его с жаром и болью ритмично вбивали в липкие простыни. Рома не чувствовал собственного тела. Рома слышал шлепки, которые были пошлыми и звонкими, оглушающими. Рома мешал стоны с криками, а иногда и воем, когда Он особо сильно вжимался, стремясь слить Их тела неразлучным сплавом. Он хватал Рому за шею, запястья, бёдра, колени, щиколотки, оставляя следы принадлежности. Брал, смотря в глаза. Брал, вдавливая лицом в подушку и задирая зад до хруста в пояснице. Выкручивал руки, раздвигал чужие ноги так широко, будто учил садиться на шпагат, а не трахал. — Сейчас будет больно, а потом хорошо, — говорил Он, вынуждая Рому задыхаться, сжимая шею, балансируя на грани жизни и смерти. Ему нравилось шутить про сперму, которую Он всегда оставлял внутри. Мол, она связывает Их до смерти. Он проникал не только в тело. Стремясь стать центром Вселенной, Он всегда находил слова, которые искал Рома. Они читали одни и те же книжки, смотрели одни и те же фильмы, всегда ходили вместе, когда Рома немалым трудом уговаривал совершить небольшой побег из дома, что стал для него темницей и местом пыток… «Местом нашей любви», — так говорил Он. За несколько лет Рома растерял связь почти со всеми друзьями, которых и так было немного. Рома даже работу нашёл удалённую, чтобы не спорить с Ним. Он тоже работал из дома. Днями Они могли сидеть каждый за своим ноутбуком, скрещивая ноги на диване. Потом начиналась долгая ночь… В Их несложном расписании редко находилось свободное время. И однажды Рома попросил у Него перерыв. Через два дня раздельного существования (Рома уехал в гости к матери, вернулся и только успел скинуть курточку, перешагнув порог) Он взял Рому за руку, перепугал до чёртиков, направившись к спуску в подвал. За дверью было темно, слабо пахло химией. После щелчка выключателя комната загорелась красным. Это было помещение для проявления плёночных фотографий. На одном из двух железных столов лежало несколько раритетных фотоаппаратов. Рома много раз говорил Ему об этой своей мечте. — Ты слышал о спиритической фотографии? — спросил Он. — Существует такая негласная её версия, что через объектив камеры можно увидеть часть той стороны… Он обхватил Рому поперёк живота, склонил голову на чужое плечо и щекотал дыханием чувствительную кожу шеи. — Не хотелось бы найти этому подтверждение, — нервно засмеялся Рома, опуская ладони на замок чужих рук, что сцепился вокруг каменной стеной. Несколько часов назад мама предлагала Роме способы разлучиться с Ним. Он будто знал об этом заранее, набрасывая ещё один виток неподъемной цепи. Так и похоронит своей любовью… — Давай спрошу у брата? Он знаком с одним участковым… Но ей не понять страха Ромы. Ведь проблема была уже даже не в том, что Рома не мог сопротивляться чужому собственничеству. Рома разучился принадлежать сам себе. Он впитался в поры, как токсин. Яд, отравляющий кожу постепенно и уже никогда не покидающий поражённый организм… — Если меня не станет, ты заплачешь? — А ты заплачешь, если умру? Рома бы заплакал. Он умел быть нежным, нуждающимся в ответной нежности. Он умел красиво ухаживать и говорить слова, вкалываемые внутривенно: — Я люблю тебя сильнее. — Даже не спор. Факт. Рома постепенно осознавал, что долго ему не вынести на себе такой любви. Она напоминала ему смерть. То быструю, то медленную, то грубую, то нежную; тихую и громкую; болезненную и ту, которая приходит в старости — что-то неминуемое. Дуло пистолета у виска. Неминуемый взрыв гранаты с вырванной чекой и брошенной в воздух… Иногда Рома смотрел на Него и ненавидел; иногда Рома смотрел на Него и любил. Засыпая в чужих руках, Рома видел сны о Нём; просыпаясь в чужих руках Рома первым видел Его глаза. Они жили в сюрреализме. Два Адама в садах далёких от райских кущей. Иногда приходилось расширять среду обитания до крупных областных торговых центров. Но и там Они носили с собой частицу общего безумия. А прохожие были не больше белого шума. …И уже в машине, загрузив мешки с месячным запасом еды, бытовой химии и химии для подвального производства фотографий, Они вновь возвращались в свою гармонию — общую на двоих волну. — Ты слышал, что известный одинокий кит нашёл свою пару? Теперь ему есть, с кем петь песни. Он улыбался, выкручивая руль. — Мы читали эту новость вместе, Ром. — Да? Просто… вспомнилось. С новыми фотоаппаратами Они изучали лес, на чьей границе стоял Их дом. Пока Рома нажимал на кнопку затвора, фотографируя опыляющих цветы бабочек или жирных шмелей, Он рассказывал о том, что в детстве отец брал Его с собой на охоту. И что в кладовке на чердаке всё ещё хранятся старые ружья и патроны. — Тебе не было страшно? — Убить? — Умереть. Он смеялся. А Рома держал Его за руку. Роме не было смешно. Один из китов неожиданно забыл общую песню. Сбился на другую частоту. Общеизвестно, что ружьё однажды выстрелит, даже если оно ненастоящее… — Но в Его случае это — не любовь. Он одержим тобой, Ром, — настаивала мама. Она осталась едва ли не единственным человеком, кто помнил о существовании Ромы. — Так нельзя. Ты же не живёшь. Как животинка в клетке… В детстве у Ромы был хомячок. И однажды, когда они с мамой отлучились на несколько дней, оставив крохе запас еды, эта кроха сдохла от тоски или голода. Тогда Рома узнал о том, что смерть существует по правде. Кажется, именно для этого некоторым детям дарят столь кратковременных и беззащитных созданий? Лес всегда успокаивал, но в тот вечер Рома чувствовал себя натянутой струной гитары, которая порвётся, стоит её коснуться. А Он чувствовал это тоже. Колючий плед, ползущая по тонкой травинке божья коровка, солоноватый привкус на языке. Рома считает: раз, два, три, раз, два, три… Уже наизусть выучен ритм толчков, сила прикосновений. Человек привыкает ко всему, как привыкает ко всему его тело. Адаптация — это про выживание. А про жизнь? Рома не помнит своей жизни до знакомства с Ним. Или так кажется? Память прячется в хранилище, которое называют разумом. Разум обитает в нервных окончаниях и извилинах мозга. Тогда какую роль во всём этом процессе играет душа, боль которой чувствуешь сердцем? Будучи полным чужим членом, забавно рассуждать о высоком. Любить и использовать — такие же синонимы. До оскомины доводит собственная беспомощность. Но ведь Рома был счастлив оказаться кому-то нужным настолько?.. Он отталкивается, на миг покидая чужое тело. Переворачивает Рому на спину. Возвышаясь перед чужими глазами тёмной тенью с чёрными блестящими глазами, Он кажется последним знаком Судного Дня. И если Рома посмеет отвести взгляд — Вселенная схлопнется перед новым Большим Взрывом. — Ты любишь меня? — спрашивает тихо. Наклоняется ближе и резко входит, оглушая внезапностью и громким шлепком кожи о кожу. Ведёт бёдрами, вызывая стон. Спрашивает снова: — Любишь? Рома плачет и с очередным всхлипом-стоном просит: — Отпусти меня. Он смеётся. Пугает окружающий мир своим смехом и вновь толкается. Рома задыхается от силы, с которой его сжимают чужие руки. Между ног всё ноет. Скорость толчков увеличивается пропорционально их глубине. Вот бы это всё пронзило Рому насквозь… — Неужели, тебе не достаточно любви? — Он кричит этот вопрос, вынимая опадающий член. Рома хочет сжаться до размеров точки, но замирает с раскинутыми в стороны ногами и продолжает плакать. — Мы были счастливы! Он тоже плачет. Рома находит силы прошептать: — Я хочу знать что-то большее, чем ты, наша постель, наш дом и этот лес. Он никогда не поднимал на Рому руку, никогда не кричал. А теперь Рома думал о том, что ему, кажется, больше не выйти из этого леса. Он схватил Рому за плечи и поднял рывком, вздёрнул на весу как пластиковую куклу. Слабые безвольные конечности болтались по инерции, ветер вынуждал покрываться мурашками. Между ног текло белое и красное. «Это конец», — бегущая строка в чужих зрачках. Но следующие слова были полны — безосновательно — не гневом. В них за шипами пряталась нежность и слабость: — Я не хочу тебя отпускать. Я не могу.

***

— А это правда, что после Его смерти вы нашли дневник, в котором все страницы были… Рома бросил трубку, не хотел выслушивать этот вопрос снова. Будущая выпускница местного факультета психологии донимала его с самого января. Для дипломной работы, подробного разбора причины и следствия ей нужна была частная неординарная и — главное — реальная ситуация. Кажется, именно так она говорила?.. От недосыпа болела голова. Густой запах сигаретного дыма наполнял собой всё пространство съёмной комнаты и туманом разбегался по стенам и дверцам шкафа с потрескавшимся лаковым покрытием. Рома поднялся со скрипучей табуретки, хлопнул крышкой ноутбука и подошёл к окну. Взгляд врезался в серое небо и ржавые скелеты детских горок и качелей во дворе. К балконам нижних этажей склонились зеленеющие деревья, сирень и яблоня. Если открыть окно, то можно напомнить себе о свежести и о весне. Но в голову лезла вовсе не весна. Тот последний день. Их последний день. Спустя три года — если верить отрывному календарю на стене. Вспомнить… Как его кровь мешалась со спермой. И как Его кровь с частичками мозга растекалась по серому стволу зеленеющей берёзы. Бедная студентка хотела таких подробностей? Он сам выстрелил себе в голову, но то было не ружьё. Но хотя бы его метафорический смысл сохранился за ликом револьвера. Местные газеты растащили чужую смерть по своим пёстрым заголовкам. Следователи опечатали дом без ведома Ромы. Попытались обвинить в склонении к самоубийству, но найдя тот самый дневник с записками сумасшедшего человека, замяли дело и споро Его похоронили. Всё тогда было нечётким. Расфокус. И Рома был рад этому — что всё прошло. Так всё должно было закончиться. А потом появилась эта приставучая студентка: — Почему Он не убил вас? — Не знаю? Рома, на самом деле, не знал. Тот день он помнит отдельными эпизодами: вот его трахают, а вот направляют дуло на себя, открывают рот и выносят свои мозги. Гротескная картина перед глазами вынудила взять новую сигарету. Последнюю. Как последняя капля. Кап. И вода льётся за края. Взгляд упал на стол. Ноутбук, полная пепельница и старая камера. Единственная вещь, которую Рома забрал с собой из той — другой жизни. Корпус покрылся пушистой коркой пыли. Такими были и воспоминания о ней. — Вы любили Его? — Если я отвечу правду, то ты будешь использовать её против меня? Студентка тихо усмехнулась, а Рома снова отключил телефон. Он всегда говорил Роме, что учиться самому вести машину — лишнее умение. Он ведь умеет её вести. Место Ромы — на соседнем кресле. У Них было много фотографий Его руки на ромином колене. Такими пестрят слащавые паблики соцсетей, а снизу — слова о любви. Интересно, что бы подумали люди, делающие репост, если бы Рома рассказал им свою предысторию? Теперь Рома сам умеет водить. Размышления о разрушительной силе любви довели Рому до отказа чувствовать хоть что-то к кому-то — в принципе. Мама умерла через год от сердечного приступа. А больше у Ромы никого не осталось. Он мечтал увидеть жизнь за границей Их дома. Но этот мир не мечтал увидеть Рому в ответ. Свет фар врезался в покосившийся забор. За ним давно никто не ухаживал. По документам этот участок теперь принадлежал Роме. Выходить из машины было страшно. Сумерки поедали серые стены, а окна казались провалами в иной мир, полный абсолютной черноты. — Вы отвергли Его. А Он отверг вас. Отомстил своей смертью? — Ты несёшь чушь. Рома так и уснул в машине. А проснулся с тяжёлой головой и затёкшими конечностями, когда солнце ещё не взошло, но небо уже загорелось рассветными красками. Зачем он приехал? — Вы боитесь даже назвать Его имя. Так только хуже. Вы знаете? Роме мерещились тени и казалось, что не только у стен есть глаза и уши. Фантомные прикосновения: шея, запястья, бёдра, колени, щиколотки… — Я Его не боюсь! А волосы на загривке встают дыбом. Сбивается дыхание, кожа в холодном поту, ноги ватные. Рома не помнит как прыгает обратно в машину и бьётся головой о руль. Звук клаксона в абсолютной тишине подводит к черте панической атаки. Камера сидела на соседнем кресле, устремляя свой объектив в пустоту. Она тоже помнила Его прикосновения? «Ты слышал о спиритической фотографии?» «Не хотелось бы найти этому подтверждение». Дрожащими руками Рома взял камеру. Она всё ещё была пыльная и пачкала пальцы. Но столь незначительная мелочь просто блекла на фоне происходящего. Рома вышел из машины. Второй дубль получился удачнее. Вот только это значит лишь невозможность закончить его криком: «Снято!» Ноги тоже дрожали, едва получалось шагать и держать равновесие. Рома сделал первый кадр, не пересекая линию забора. Калитка заскрипела, когда Рома осторожно попробовал её открыть. Ступеньки крыльца вторили общему хору брошенных вещей. Рома делал кадры, забыв, что плёнка в фотоаппарате рано или поздно кончится. И она кончилась со щелчком — за порогом мёртвого дома. Сердце билось уже за пределами грудной клетки. Звук пульса стал единственным звуком. Рома продолжал шагать по инерции. На середине спуска в подвал входная дверь позади с грохотом захлопнулась. Рома сорвался с места и ворвался в подвал, моментально закрывая за собой ещё одну дверь и прижимаясь к ней спиной. — Вы знаете, что меня нет? Рома сжал руками голову. Ремень камеры стягивал шею удавкой. Ноздри резал запах проявляющих химикатов. Камера чувствительна к свету. Рома чувствителен к прошлому, которое так и не смог отпустить. Процесс проявления фотографий вызубрен до идеала и даже спустя три года не забыт. Всё осталось на своих местах. Приходилось уповать на жалкую возможность долговечности проявителей. Фотографии рождались во тьме одна за другой. Включив красный свет, Рома цеплял их на одну из свободных протянутых от стены до стены верёвок. Как работала красная лампа в заброшенном доме? А как Рома говорил по телефону с человеком, которого нет? Одна за другой появлялись фотографии. Были даже совсем старые. С Ним. Его скупая улыбка. Тот день. Обнажённый Рома с распахнутыми от ужаса глазами — за несколько мгновений до Его смерти. Но то, что было дальше, заставило сердце замереть. Плёнка закончилась слишком скоро, потому что ей пользовались все прошедшие три года. Кто? Фотографии были сделаны с одного и того же ракурса. Со стола в съёмной комнате Ромы. Камера смотрела прямо на кровать. Вот Рома спит, вот сидит, схватившись за голову, вот читает книгу, вот говорит по телефону, вот курит, а здесь — дрочит, задирая голову… Сверху послышались шаги. Раз, два, три. Неторопливо. Рома перевёл взгляд на несколько последних снимков. На втором этаже мёртвого дома заметил смазанный силуэт. На других были какие-то тени. Шаги спускались по скрипучей лестнице, соединяющей два этажа. Быстрее… Перед глазами появились страницы Его дневника — всё от корки до корки заполнено повторяющейся фразой, состоящей из двух слов… «Люблю его». Теперь скрипела лестница в подвал. Дверь в подвал с грохотом открылась. Рома обернулся. Красный свет погас.