~
14 мая 2023 г., 23:28
Робким прикосновением ладони по холодному железу скрипнула старая дверь. В приступе столь привычной тревожности вновь замирало сердце. Мозг будто не помнил, в какой раз это происходило, и в ушах звоном раздавался скрип, звучащий на всю скромную квартиру безумно громко.
Но его источник спокойно выдыхал, когда в мертвой тишине в соседней комнате с приоткрытой дверью слышалось сопение. Владелец квартиры спал глубоким сном, и ни один шум не разбудил бы его до самого рассвета. Эта мысль служила крепким напоминанием, что мгновенно забирало весь страх оказаться раскрытым, пускай он давно придумал как минимум десять причин, объясняющих его внезапное появление в этой квартире поздней ночью, и ни одна из них не была правдой.
Роботы-телохранительницы преспокойно сидели в маленькой кухне в пугающе оживленной позе. Одна из них, чуть сутулясь, подперла щеку рукой, положив ногу на ногу. Отсутствующий взгляд был направлен ровно на белую поверхность стола. Другая же, скрестив руки на груди, лишь стояла возле окна, будто наблюдая за погодой снаружи. Сеченов, несмотря на свое положение, к удивлению многих, жил в простой квартире обычного советского дома, в котором его знал каждый житель и нередко по утрам заводил короткий разговор, буквально на две минуты, ибо больше времени у академика не хватало. Левую и Правую он располагал в кухне на ночь — перед дверью квартиры не хотелось, соседей бы смущали.
Штокхаузен по привычке одним глазком глянул на кухню, где одна из них обратила на него внимание и мгновенно вернулась в то же положение, утратив интерес. Для них он был все равно что котом, который забегал иногда в открытое окно с соседнего балкона.
Прислушиваясь к звукам из темноты спальни, мужчина снял обувь и, едва подошва коснулась пола, замер — за окном завыл ветер, забились в стекла капли воды обилием тихих стуков, а по коже мурашками пронесся ветер из приоткрытой двери. За стенкой послышались шорохи, когда академик, сквозь сон почувствовав холод, лишь плотнее укутался в одеяло, утопая в тепле подушки. Уставший и измотанный, он бы всю ночь проспал именно так: с включенным по всей квартире, кроме его комнаты, светом, с открытым нараспашку в спальне окном — и никто бы, помимо Штокхаузена, регулярно приходящего к нему в позднее время, ничего бы не сделал. Близняшки, хоть и были обязаны защищать его, сделали бы это, проникни кто-то посторонний в квартиру, но закрыть окно они бы просто не смогли, они бы не почувствовали в этом опасности для человека.
— Что же вы так, Дмитрий Сергеевич, — в его тихом голосе звучали все ноты любви. Заботливой, безнадежной, робкой, нежной, неразделенной и отчаянной. На выдохе произнося в пустоту эти слова, он боязливо представлял, как бы вкладывал в них душу, как поэт в строки любимого стиха, когда говорил их не под нос, а искренне обеспокоенно глядя в его глаза.
Зашаркав по полу, он сперва выключил свет в квартире, оставив мерцать на входе едва работающую лампу. Вдоль маленькой хлипкой деревянной двери на ее толстом узорчатом стекле прошел его темный силуэт. Длинная комната, заставленная вдоль левой стены телевизором и столом, что был завален множеством старых бумаг, была достаточно освещена лунным светом, несмотря на тучи, что то расходились, оставляя власть над небом спутнику, то вновь соединялись с порывами ветра, который нещадно бил по правой стороне комнаты, где располагалась небольшая кровать, прямо под окном. Штокхаузен чуть улыбнулся, увидев академика, полностью закутанного в старое хлопковое одеяло, и маленькими шажками поспешил закрыть окно.
Время на часах блеснуло полночью, но Михаэль забывал о многом. О времени, о сне, разве что о работе никогда. Он любил ее, когда Сеченов звал к себе, когда звонил, говоря о сухих деловых вопросах так воодушевленно и ласково, когда при тестах роботов позволял стоять рядом, когда заводил редкие разговоры о чем-то личном, будь то тоска по кому-то или солнечное воспоминание о чем-то веселом. Михаэль был готов возненавидеть ее, когда приходилось уезжать на долгое время и далекое расстояние.
Уже через пару минут отопление сделало свое дело, и в комнате стало значительно теплее — мужчина понял это, когда академик уткнулся другим плечом в подушку, стянув одеяло по пояс, а внимательным и совсем чуть-чуть тревожным глазам Михаэля представилось его расслабленное лицо с приоткрытыми тонкими губами и чуть мокрыми волосами, прилипшими к бледному лицу. Мужчина был твердо уверен, что он спит, но что-то все же щекотало его страх, моментами переходящий в панику, и он судорожно вдыхал полной грудью, чтобы вновь промолчать, а в душе воспеть самые трогательные баллады, коих накопилось бесчисленное множество в мечтах когда-нибудь хрипло, неуверенно и смущенно произнести хоть одну, уткнувшись в его плечо.
Сердце затрепетало в болезненном звоне, когда он присел на край кровати, не сводя взгляда с академика. Столь болезненно привычной тоской запела душа, возвращая к сладким воспоминаниям, но Штокхаузен крепко держался за реальность, позволяя себе как можно дольше насладиться этим мгновением. Протянуть бы чуть дрожащую руку, но не прикоснуться — слишком боязно. Вместо этого мягко провести ею по одеялу и, схватив за край двумя пальцами, немного потянуть вверх, чтобы не замерз, когда мужчина уйдет.
— Sehr gut… — прошептал он совсем тихо и чуть ближе наклонился.
Уходить хотелось меньше всего. Хотелось остаться. Провести самую теплую ночь и торопливое утро вместе под песни из радио, которые он бы не слышал, занятый любованием его еще сонного профиля, смятых губ в мягкой улыбке, периодически касавшихся горячей поверхности кружки, пока сам Сеченов неотрывно глядел на мужчину точно так же, как Михаэль сейчас, среди тьмы, постепенно возвращался в реальность.
Окрыленный уверенностью в его непробиваемом сне, он говорил ему многие вещи, вспоминая недавнюю беседу с академиком.
«Сегодня совсем юный пионер рассказывал мне, как учительница ругала его, что не выучил стих, — приложив руку ко лбу, начал Сеченов, неожиданно для Михаэля вдруг оторвавшись от бумаг, но не поворачиваясь к мужчине, что стоял за спиной, внимательно слушая его, — и он попросил прочитать маму этот стих три раза, когда он будет спать, — его плечи чуть дрогнули в легкой усмешке, едва он повернулся к товарищу и сказал: — мальчику приснилось все, о чем она читала, так еще и стих запомнил!».
Михаэль думал, смог ли он донести эти слова до него, что находился сейчас далеко в царстве Морфея. Приснятся ли ему эти простые, но столь дорогие слова, приснится ли он сам. Будут ли они первой мыслью академика, когда он проснется и хоть одно мгновение намекнет, позволит вспомнить о товарище, что с первым рабочим часом будет ждать его?
Он замер на мгновение, задержав дыхание, чтобы услышать его. Заиграло в ушах сердце перебором низких нот, забил в окно ветер и, отступая, ударил с новой силой, где-то сверху раздался стук.
— Добрых снов, Дмитрий Сергеевич, — не сразу произнес Штокхаузен, отводя пару мгновений, чтобы напоследок пристально рассмотреть его еще раз, а затем бесшумно встать, — надеюсь, что в хоть одном мелькну я.
Мерцающая лампа в коридоре бесследно погасла, оставив за собой полнейшую темноту, тихо звякнули в связке ключи между перебирающими их пальцами, и осторожно замкнулась дверь.
***
По кристаллически чистому полу неловко проскользили черные туфли в паре едва не задевающих друг друга ног. Как можно тише стараясь отдышаться, мужчина живо, словно солдат отчитывался командиру, произнес: — Звали, Дмитрий Сергеевич? — и застыл в том же месте столбом. Сеченов бодро обернулся, пройдясь по нему взглядом без доли смущения, на миг даже попав в ловушку при встрече с глазами визави, но смело и с какой-то задоринкой обошел ее. Штокхаузен мешковато опустил голову, кашлянув в сжатый кулак и переминаясь с ноги на ногу, на которых заострил внимание Сеченов, но совсем скоро вернулся к нему, спросив по-обыденному и, может быть, без особого интереса: — Как спалось? Однако сложно перечесть то обилие эмоций, что он вызвал этим простым вопросом. От тревоги, что пронзила все тело нескончаемой, громкой сиреной, до мягкой колыбели, постепенно его успокаивающей. И он бы расправил плечи, наполнил легкие глотком свежего воздуха, скользнул по холодному полу черными лакированными туфлями чуть ближе к нему, чтобы не пришлось повышать голос в страхе дрогнуть или неправильно произнести какое-то слово, но мешала лишь одна, маячащая надоедливой мухой вокруг, мысль. — Отлично, — Михаэль сделал неуверенный шаг вперед и, жмуря взгляд от резкой боли, чуть не подвернул ногу в дрожащем падении. Еще бы мгновение, как бы он, краснея и что-то бурча себе под нос, оказался на этом холодном кафеле. Если бы не задел по пути и самого академика, благо не упав — Сеченову хватило сил удержаться на ногах, подхватив товарища под локти и ловко защитив от падения. Он забыл свою обувь в его квартире! Ничто сейчас не волновало, кроме этой мысли. Ни боль, что временами казалась невыносимой в первые же часы пробуждения, ни еле работающие ноги, ни первые симптомы простуды, если не пневмонии. Штокхаузен засуетился пуще прежнего, завертел головой в разные стороны, прерывисто дыша и выдыхая сплошными извинениями, пытался мягко оттолкнуться, но ни в коем случае не оттолкнуть, однако эта паника затмевала разум, пока рука академика не коснулась щеки, заставив невольно остановиться, замолчать и поднять боязливые глаза чуть вверх. — Миш, ну с кем не бывает? — он ничуть не был смущен, наоборот. Весел, открыт и спокоен. Его брови слегка опустились, а полузакрытые глаза проводили взглядом Штокхаузена, чувствовавшего себя первоклассником, совершившим ошибку перед учителем. Ненавистные лакированные туфли скрипнули по полу, вновь обратив на себя все внимание, когда Михаэль, прихрамывая, шагнул в сторону. Уверенность, на мгновение возникшая со словами Сеченова, испарилась. Мужчина с недоумением заметил, как академик нахмурился, повел глазами в сторону от его обуви и повернулся, словно не хотел, чтобы товарищ смотрел ему в глаза, как делал сейчас. Прилегающий жилет в теплую серую расцветку слегка смялся, когда Сеченов сцепил руки в замок за спиной и медленно прошелся к своему столу. — Кхм, сегодня ты знаешь, где меня искать, — слегка дернув плечами, произнес академик, уже собравшись уходить. — Не жалеете вы себя, Дмитрий Сергеевич… — сам того не ведая, тоскливо сказал Штокхаузен, как резко замолчал, понимая, что его мысли прозвучали вслух. Он слышал. Абсолютно все. Но не отвечал и никак не реагировал. Всего лишь делал вид, что не слышал и не понимал, какой смысл товарищ вкладывал в эти слова. — П-понял, — поспешил добавить Михаэль и удалиться, оставив всю боль на потом, лишь бы на свежий воздух, на теплую скамейку и плеснуть со всей дури в красное лицо холодной воды. — Не забудь забрать свою обувь, — острый шип кольнул в ноге, когда на пороге, держа одной рукой дверь, он резко остановился, прикусив губу зубами так, чтобы она затмила всю ту боль, что хлестала толстым кнутом все его тело морально и физически. Он стоял, зажмурив глаза. Может, от боли, может, от страха. Его сдержанная злость была страшнее яростного гнева, и Штокхаузен желал, чтобы все оказалось именно так. Пусть разозлится, наорет, замахнется, сметет все бумаги со стола и выгонит с кабинета громким и отчетливым «Уволен!», но только не так. Пусть выскажет все, что думает, пусть возненавидит так громко, как хочет. Только не молчи. Михаэль собрал всю оставшуюся волю и сумел повернуться, разжать глаза, чтобы лишь взглянуть. Он продолжал стоять, специально повернувшись спиной. Михаэль испытывал надежду, что все еще открытая дверь даст ему знак. Но Дмитрий Сергеевич оставался неподвижен. Делал вид, что ему все равно. Делал вид, что он давно ушел. Будто ему хватало одного мгновения, чтобы повернуться, проводить взглядом закрытую — только для него — дверь, щелкнуть пальцами, чтобы устремить внимание роботов на себя и совершенно спокойно выйти, вновь увязнуть в долгих, изматывающих до потери сознания, экспериментах и конструкторах, а между делом совершенно забыть про случившееся. В этом был он весь. И мужчина был готов принять эту жертву, как бы сильно и громко изнутри не раздавалась скрежетом его тоска. Тоска по теплым рукам, коих он так уверенно касался во мраке холодных ночей. Тоска по этим долгожданным робким, но таким пламенным, насколько позволял шепчущий голос, речам. Дверь закрылась, так и не дождавшись ответа. Он прошел невозмутимо, быстро и тихо к самому лифту, в котором, среди мягкой обивки красных диванов, находился проигрыватель, из коего лелеял свои речи сам Сеченов днями напролет. Воодушевленный, полный сил, своим до невозможности живым голосом в этом облике, что отзывался с теплотой в душе каждого гражданина СССР, он оказался перед Штоком, что резко остановился, впервые за долгое время чувствуя именно эти когда-то давящие стены настолько родными, что не отказывал себе, стоило дверям лифта закрыться, упасть в объятия мягкого дивана, закрыть глаза руками и всхлипнуть. Затряслись в неконтролируемой улыбке губы, едва шепчущие ему: «Ну все. Доигрался. Сам виноват». Кожа, покрывшаяся румянцем стыда, отдавала жаром в мокрых ладонях, что крепко закрывали глаза. Он, подобно маленькому мальчику, стыдливо тер до боли лицо, но никак не мог взять эмоции под контроль. Каждая фраза, что доносилась из радио, ударяла в грудь прерывистым вдохом. До прибытия лифта на нужный этаж оставалось совсем немного. Какие-то жалкие пару секунд, чтобы собраться. Мысль, что кто-то по ту сторону встретит его у лифта в таком виде и невольно задаст вопрос или, что еще хуже, усмехнется, волновало в последнюю очередь. И все же к счастью, по ту сторону были лишь роботы. Терешковой или лаборантам было совершенно плевать на его красное, мокрое лицо, сведенные брови, обкусанные губы, взъерошенные волосы и шмыгающий нос. Он лишь чуть отвернулся от камеры с угла комнаты и, прихрамывая, поплелся на выход. Эмоции прошли, но с головной болью ему предстояло мучаться до самого вечера. Оно наступило через мучительно долгое время. Видимо, свою роль сыграло страшное ожидание, проведенное в раздумьях о Сеченове и о том, как он вновь коснется скрипучей железной двери. Впервые мысль об этом приводила не в сладко-волнительное ожидание, а настоящую панику. Мысли постепенно затуманивались. Он бы с радостью взял больничный на неделю или ушел бы в отпуск, но для этого пришлось бы сказать прямо академику. Он бы не спросил, не удивился и не пожелал бы ничего. Потому, пользуясь занятостью Сеченова вплоть до самого сна, позволил себе взять негласный выходной, остановившись в офисе в кресле, и немного вздремнул. Пользы это принесло мало, но позволило скоротать хотя бы пару часов, по истечении которых Штокхаузен решил, что сделает так же, как и в прошлые разы. Совершенно тихо и незаметно. В последний раз. Он и не узнает. Эти мысли крутились, подобно мантре, в голове, не давая покоя те пару минут, которые он медленно прошагивал по пути к его дому. На вычищенный до блеска двор ложился покров прохладной ночи. Некоторые из зеленых листьев посаженных в ряд и вокруг деревьев и спелых плодов вишни валялись на зеленой траве, сорванные грозным дождем и ветром. Едва придет рассвет, как они тут же исчезнут неведомым образом для ребенка, что наблюдал краем глаза за темной улицей в печальных вздохах, доделывая домашние задания. Пожалуй, он был единственным, что на раннее утро оглядывал удивленным взглядом двор, еще вчера готовясь собрать кучку из опавших листьев. И на него бы с каким-то недоумевающим хмыком порой обращали внимание местные дворники, управлявшие роботами, что с первыми лучами солнца прохаживали по двору с граблями. Окно этого ребенка, расположенного совсем рядом с окном комнаты Сеченова, давно было плотно закрыто, а свет внутри выключен. У Сеченова, на удивление, было то же самое. Штокхаузен облегченно вздохнул. Может, ему даже не придется заходить в его комнату. Просто войдет, заберет обувь, оставит на обувной полке дубликаты ключей от его квартиры и выйдет. И снова будет все как прежде, только тоска и одиночество порой будут скрести по душе, как наждачкой по старой штукатурке, но мужчина обязательно найдет, чем или кем их заглушить. Тепло квартиры встретило его легким помутнением в разуме. В коридорчике включилась старенькая мерцающая лампа, позволяя без лишних шорохов найти то, что ему нужно. Шток потянулся за туфлями, но остановился. В квартире было непривычно тихо, словно хозяин отсутствовал. Михаэля это встревожило, ибо по приходу в квартиру прислушиваться для него было первом делом, и услышать Сеченова не составляло труда, академик спал громко: глубокое дыхание и сопение уткувшегося наполовину в подушку носа, периодические шуршания, когда он переворачивался с боку на бок, укрывался и раскрывался, порой мог даже что-то сказать (тогда Шток становился буквально бледным и, сколько не ходи к нему, привыкнуть к этому он не мог и вряд ли бы смог). А сейчас… абсолютная, мертвая, угнетающе-пустая тишина. Мужчина заглянул на кухню, в темноте которой разглядел кое-как два высоких силуэта, боясь ненароком найти и третий. К счастью, роботы, будто выключенные, спокойно сидели за столом. Значит, здесь и Сеченов, но если он не спал, то не сидел бы с выключенным светом? Ноги сами привели неосторожными, нервными шажками к его комнате, в которую вновь была открыта нараспашку дверь. В какой-то миг сознание задурманила столь нелогичная, но отзывающаяся в сердце мысль… Может, его ждут? Шток повертел головой до легкого головокружения, отмахиваясь от дурных мыслей. Привыкшими к темноте глазами он трепетно взглянул на спокойно лежащего на диване Сеченова — тот едва-едва дышал, расположившись на спине. Одна рука пальцами обвивала шею, другая лежала на животе, что медленно вздымался под свободной домашней одеждой. На его лице царило такое непривычное, не прикрытое одеялом, не уткнувшееся в подушку, не повернутое к стене — умиротворение, спокойствие. Михаэль не заметил, как сделал два робких шага в его сторону. И их хватало, чтобы уже оказаться над ним, чтобы, опустив голову, нависать незаметным в темноте прикрытого шторой окна силуэтом. — Я… я, — он сглотнул ком в горле, слегка дрогнув. Академик спал слишком глубоко, чтобы почувствовать его дыхание на своей щеке, — ухожу, Дмитрий Сергеевич. Он зажмурил глаза, громко охнув, когда почувствовал на устах тепло, когда ощутил прикосновение чужих губ, захвативших его в поцелуе. Шток распахнул глаза, испугавшись, хотел отпрянуть назад, но спину охватили объятиями руки, прижали к себе, не позволяя устоять на ногах и свалиться в кровать. Ему не снилось, он не впал в отчаяние. Румянцем на щеках отпечаталось удивление и даже некоторое смущение. Свет появившейся луны падал точно на кровать, освещая улыбку академика. Его открытые глаза, чуть влажные, казалось, чуть поблескивали, но точно и ясно смотрели прямо на Штокхаузена. — Дмитрий Сергеевич!.. — в речи потерялся акцент. Мужчина не понимал, что произошло и от чего-то взволнованно мямлил, между словами извиняясь, вертя головой по сторонам, в один момент ударившись затылком о деревянное изголовье. — Тише, Миш, соседей разбудишь, — с каким-то ехидством и легкой смешинкой во взгляде прошептал академик и поднял руку, мягко перехватывая за запястье трущего ушибленное место мужчину и прислоняя к своим губам в легком поцелуе. Лишь его рука от нежного действия вздрогнула, но сам мужчина не смел пошевелиться, осматривая его бегающими глазами. — Но я не понимаю, — Штоку потребовалось время, чтобы выдавить из себя хоть одно предложение и осмыслить его, — тогда в офисе вы имели ввиду ведь… — В офисе я не мог сказать, что люблю тебя, — сонным лицом он уткнулся в его горячую грудь, прямо к тому месту, где стремительно билось сердце. Штокхаузен задержал дыхание, боясь, что он почувствует его пульс даже сквозь плотный пиджак. — Вы злились, — боясь поверить, вдруг воскликнул мужчина, чуть приподнявшись. — Да, — кивнул бездушно академик и направил виноватый взгляд на него, — на себя. Он резко поднялся на одной руке, став силуэтом, смешанным с появившейся темнотой из-за вновь ушедшей луны. Потерявший на мгновение зрение, Шток замер, чувствуя над ухом обжигающее дыхание, а над телом едва ощутимый вес почти прилегающего к нему тела. — Ты мое вдохновение, — раздался шепот, — едва ли не с того момента, как мы начали работать вместе. Безусловно, все, что я делаю, для людей. Но делаю благодаря тебе. Ты был прав, Миша, я не жалею себя. Да, в новый проект я окунулся с фанатизмом. Настолько, что позабыл о вдохновении и еще хуже — перестал его замечать. Скрипнула кровать, когда он ловко перелез через Штока. С кухни послышались шаги, и блеснула за стеной золотая курточка выглядывающей балерины. Заметив спокойный кивок, она еще две секунды как-то странно оглядывала представшую перед ней картину, что Штоку стало неловко, когда воображение начало рисовать на ее лице взгляды, от укоризненного до насмешливого. Тихими шагами балерина прошла в кухню, за ней куда-то направился Сеченов и вернулся, едва Шток беспокойно поднялся. — Сиди, сиди, — махнул ему рукой Сеченов, поставив рядом на кровать белый легкий ящик. В комнате зажегся тусклый свет — его хватало, чтобы из окна не светило, но в самой комнате было достаточно светло. — Как твои ноги? — чуть приподнимая штанину брюк, он встал на одно колено и остановился, не услышав ответа. — Я в порядке, Дмитрий Сергеевич, — назвать его Димой даже в этой, столь интимной обстановке, язык не поворачивался. И академик это заметил, приподняв бровь в недоумении, но сразу же одарив смущенного мужчину теплой улыбкой, — так почему вы злились? — Не мог смотреть на то, как ты хромаешь и чихаешь, из-за меня ведь, — пожал плечами мужчина. Видеть в его взгляде заботу было и приятно, и неловко, но Шток не смел и шевельнуться, наблюдая, как его охватывает спокойствие, — не так плохо, как я предполагал, — академик встал с колена, сев с ним рядом. Ящик, оказавшийся аптечкой, открылся, из него он достал совсем новую, еще не тронутую пачку таблеток с иностранным названием и вместе с парой других сложил в небольшую горсть в ладони, — больничный на пару дней принимается в качестве извинения? — в какой-то момент Шток хотел пошутить про длительность больничного, но вместо этого лишь согласно кивнул. — Если я вам понадоблюсь? — стоило Сеченову коснуться ладонью его лба, мужчина плавно опустил голову на его плечо. — А кто сказал, что завтра не будет только тебя? — с довольной ухмылкой произнес академик, запустив руку в его лохматые волосы и отдав горсть таблеток мужчине. Одна из балерин принесла стакан воды. Перед тем как принять всю горсть таблеток, Шток в какой-то момент понял, что даже не заметил, как одолевал жар его тело в этот момент, и как сильно потом захотелось спать. — Располагайся, — в знак того, что никаких возражений он не примет, академик молниеносно снял с того пиджак, аккуратно сложив на стол. Постепенно потух свет, но они все еще отчетливо видели друг друга, обводя черты лица, — сегодня уже не усну. Поэтому расскажи мне все, что ты делал, когда приходил ко мне. Сколько раз? Когда? — Я могу… — Все, что угодно. — Я вас люблю, Дмитрий Сергеевич. Академик с нежностью посмотрел на него, не требуя больше ничего. Лишь обводя взглядом постепенно проваливающегося в царство Морфея мужчину, чья улыбка сеяла в его душе цветы, только цвело все вокруг, а сердце воспевало, подобно вдохновленному поэту, самые прекрасные мысли, которые он будет хранить до самого пробуждения и непременно скажет страстным шепотом на ухо, прерывистым дыханием в губы и ласковым поцелуем на щеке.
