К черту мой сонбун

      Вообще-то государство, в котором живет Хенджин, не плохое. Просто ты обязан придерживаться некоторых правил, четко следовать указаниям сверху, делать то, что должен, а не то, что хочешь, быть вот таким, но ни разу не другим, быть как все — не выделяться, приходить вовремя и делать все четко по выданным инструкциям, говорить правильно и мало, и ни в коем случае не попадаться на глаза лишний раз. Всего-то.       Значок на твоей груди должен сиять, а ты делать определенное количество поклонов в определенных местах на приеме у вождя. Мертвого. Нет, живого. Великий вождь всегда следит, читает твои мысли и бережет страну от враждебных граждан.       Хенджин привык.       Хенджин носит черные брюки и черную рубашку с коротким рукавом всю жизнь, ведь так все ходят, так модно. Хенджин привык говорить только то, что от него ждут, в остальное время молчать и особо не думать. Настолько к этому привык, что уже не уверен, что живет. Существует. Он просто маленькая часть всей социалистической системы.              Хенджин родился в касте благонадежных граждан, он может и должен гордиться своим отцом и дедом и дальше-дальше в мужскую родословную. Он обязан благодарить их за свой сонбун, что может нехило так протолкнуть его в счастливое будущее, если, конечно, будет усердно стараться на благо партии. Он и старается. Хенджин — мальчик красивый, умный, тихий, когда надо, и разговорчивый, когда надо. Фильтрует все умело… До такой степени, что порой начинаешь проникаться его любовью и уважением к стране.              У Хенджина родители — важные шишки, партийные люди, у которых значок с вождями на груди крупнее самых широких пуговиц у них в государстве. Они живут в Пхеньяне на главной улице в высотке, в которой на двадцать этажей всего двадцать заселенных квартир. Не у всех есть деньги, не у всех такие крупные значки на груди. А у отца Хенджина и вовсе два телефона. Такую роскошь могли позволить далеко не все, однако отец Хенджина красиво вертел деньгами — грамотно, незаметно и успевал партии лизать деловито. Ловкость рук и никакого мошенничества. Так и протолкнулась семья Хван в небо, в более щегольскую квартиру, на более высокий пост.       Хенджин в метро. Стоит у стенда с газетой за стеклом. Поезд скоро должен подъехать и отвезти на место, где у него возьмут интервью. Хенджин подмечает, что партия внесла правки. Щурясь, вновь пробегается глазами по строчкам. И правда… Что-то новенькое, вот только что конкретно — понять не может. Старых выпусков газеты у них нет, да и никогда не будет. Их не хранят и тем более не дают в руки народу.              Хенджин — подставной северокореец. Северокореец, довольный своей жизнью и системой, в которой живет. Спасибо папе. У него обычно берут интервью иностранные журналисты на английском или ломаном корейском, они интересуются его учебой, хобби и отношением к партии. Каждый раз одно и то же. На всё всегда Хенджин отвечает с широкой довольной улыбкой, делает такое лицо, что жизнь его вообще малина, и кимчи он ест навалом, и трусы, что выдает партия, отменные. Хенджин позволяет себе незаметную полуулыбку в вагоне, думая об этом. Нет, про трусы он не будет говорить.              Хенджин — красивая обложка для журналистов.              Хенджин тяжко вздыхает. Думать о том, что в нем лжи больше, чем в любом боге обмана, боится, вдруг вождь действительно мысли читает… А сонбун свой портить совсем уж не хочется.       — Здравствуйте, — журналист перед ним в черной рубашке с длинным рукавом, похожа на рубашку Хенджина. Он доброжелательно кланяется и улыбается. Рядом с журналистом еще три человека — сопровождающие, без них он никуда. Да и сам Хенджин с сопровождающей, ей нужно записать все его слова, чтобы позже тщательно перепроверить и там уже решить, можно ли выпускать сказанное за железный занавес или нет. Обязательно перепроверить. Даже если у Хенджина сценарий, даже если с Хенджином проблем никогда не было. — Меня зовут Кристофер.              Хенджин привычно косится на свою сопровождающую, что незаметно кивает. Когда возвращает взгляд, то замечает, что журналист смотрит вбок пристально, недовольно. Он заметил. Хенджин сглатывает и первый раз в жизни начинает нервничать на интервью. Вмиг подкрадывается ощущение, что вопросы будут с подковыркой. Будут такие вопросы, что потом, выйдя из здания, Хенджина схватят за шкирку и отправят в трудовой лагерь, и его прекрасный сонбун полетит к чертям.              — А вы можете встать за юношу? — внезапно обращается Кристофер к его сопровождающей. Хенджин переминается с ноги на ногу.              Женщина улыбается туго, делая маленький шаг назад. Кристофер сдерживает порыв закатить глаза и наконец смотрит на парня. В руках у него телефон и блокнот, но Хенджин уверен, что диктофон включен, как и у его сопровождающей. Это давит. Как и вся жизнь здесь.              Они присаживаются на стулья. Будто электрические. Напряжение, почти видимое, в воздухе.       — Ты можешь рассказать мне всю правду.       Хенджин бы засмеялся в голос, если бы мог. Если бы мог, сразу после расплакался.       — Это я и собираюсь сделать, — гордо отвечает он, сжимая ручку стула.       Люди за спиной журналиста переглядываются.       — Давай начнем с простого. Расскажи, как живешь, чем занимаешься в свободное время, кто у тебя любимый исполнитель, — Кристофер что-то набрасывает в блокноте.       Хенджин очень хочет прикусить губу и обернуться на сопровождающую. Три пары глаз упираются в него железно.       — Живу я счастливо, — Хенджин осторожно улыбается и руку тянет к груди, под значок. — Меня зовут Хван Хенджин, и я учусь в самом престижном университете страны, я был так рад туда поступить! Вы же знаете, что уровень грамотности нашего населения очень высок? Я горжусь этим фактом и тем, что партия…       Кристофер подмечает, как гладко стелет Хенджин, как без запинки вылетают заученные фразы и факты, что должны, вроде как, его впечатлить. Он даже не записывает, просто слушает и ждет нужного момента, когда сможет впихнуть ему палку в колесо. Кристофер не собирается сталкивать этого парня с обрыва, просто он приехал за правдой. Усмехается с самого себя. Господи, в Северной Корее правды он не добьется.       Хенджин обиженно запинается и затыкается.       — Я сказал что-то смешное? — вдруг спрашивает он.       — Что?       — Вы усмехнулись, — хмурится. — Я говорил про…       — Да, про музей подарков вождям, выставку международной дружбы, — сладко заканчивает Кристофер. Этот бред и то, что там хранятся необычайные вещи, которые вы сможете увидеть только у нас, в Пхеньяне, он слышит раз в третий, потому что Хван Хенджин — очередной подставной северокореец, с которым он встречается. Все они говорят одно и то же.       — Но вы обязательно сходите туда, — уже тише проговаривает Хенджин, слегка оскорбленный, — хорошо?       — А что насчет экскурсии в твой престижный университет? — Кристофер цепляется за это крепко. — Я бы хотел посмотреть, в каких условиях и каким образом преподносят образование в высшем учебном заведении в вашей стране. Мы можем это устроить? — он оборачивается к сопровождающим. Последние две фразы говорит на корейском, но на каком-то странном, что Хенджин не особо понимает суть из-за непривычного звучания слов.       Все интервью с журналистами он всегда дает на английском, мол, посмотрите, какая я умная обезьянка, вы можете не только записать мои слова и передать всему миру, но и записать меня на видео! Всем покажите, как я люблю свою страну и великого генералиссимуса!              Журналисту отвечают на таком же странном корейском, и Хенджин вылавливает пару слов, но поймать смысл не может. Их произношение режет слух.              Только по пути в свой университет до Хенджина доходит: Кристофер из Южной Кореи, и сердце пронзает тридцать восьмая параллель.              Вообще Хенджин какое-то очень длительное время думал, что за пределами КНДР тоже КНДР, просто там пока бушуют беспорядки, и партия немного не справляется. Сосед Хенджина, являющийся сыном профессора, которому государство подарило квартиру в многоэтажке, — Ян Чонин — рассмеялся в лицо, когда Хенджин сказал тому, что хотел бы побывать там, где люди под влиянием, посмотреть им в глаза и спросить, а каково вам жить в Корейской Народно-Демократической Республике и так бунтовать?              — Ты серьезно думаешь, что там наши люди? — неразборчивым шепотом спросил Чонин, успокоившись. Глаза у него были грустные, и Хенджину тоже стало грустно. Осознавать, что там, за границей, свобода, мучительно и тошно.       — Знаешь, что надо будет показать и рассказать журналюге? — сопровождающая выглядит ужаснее трущоб в городе, что на каждом шагу. Лицо такое серое мрачное и неприятное. Настроение этой внеплановой поездкой было испорчено. И несмотря на то, что сопровождающие со стороны журналиста были готовы к такому повороту событий, и заготовленный план экскурсии был припасен, женщина, которой пришлось таскаться с Хенджином, слишком уж волновалась за себя и за свою шею.              Хенджин кивает. С ним все равно поговорят еще, дадут новый сценарий.              Когда они заходят в университет, Хенджин замечает, что журналист остается на улице. Вместе их запустить не могут, и так для этого Кристофера сделали слишком много поблажек. Хенджину думается, что это какой-то особенный журналист, раз экскурсия в университет происходит сразу же после того, как он заговорил об этом.              А Кристофер и правда особенный. Его пригласили лично, верхушка. Он тогда ужасно испугался. Что же он такого сделал в своей скромной жизни, что само правительство зовет к себе, за железный занавес. Мысль о том, что он не вернется домой росла по мере приближения к стране.              Досмотры, сопровождения, надзор, осмотр телефона, видеокамеры, ноутбука, блокнота с заметками — все это началось в поезде и не закончилось до сего времени. Крис старается держаться бодрячком, но люди, буквально наступающие ему на пятки, люди, сующие свои носы даже в личные папки в телефоне, люди, не дающие вздохнуть полной грудью... Они становятся твоей тенью. И это то, что ужасает его до сих пор. Взгляды липнут, хватка усиливается. Чувствует, как с трудом ему дается свободный широкий шаг.              Ругается на английском, когда даже в отеле ему не дают спокойно разгуливать. Здесь нельзя. Там категорически нельзя.              В начале поездки Кристофер пообещал самому себе, что домой привезет правду.              Но теперь бы он очень хотел привезти только себя, живым и невредимым.              — Ты спятил, — ужасается Минхо, когда видит перед собой Кристофера. — Черт возьми, ты, блять, с ума сошел… — он шепчет, закусывая губу.              Оседает на стуле, весь бледный. Минхо снимает очки и давит пальцами на переносицу, спускается ниже и пальцами зажимает нос, закрывая глаза. Рассчитывает спустя мгновение раскрыть их и понять, что все это галлюцинация. Кристофера сейчас здесь нет. Это сон, это все сон.              Но он есть. Стоит и смотрит.              — Зачем ты снова сюда приехал? — Минхо натягивает очки на лицо в ужасе, не зная, как ему вновь встать на ноги и не покоситься. — Ты обещал, что не вернешься сюда! Ты мне обещал!              — Меня пригласили, — Крис даже виновато улыбнуться не может. Он просто стоит столбом и смотрит на возмущенного Минхо. — Я не мог отказать правительству, ты же знаешь.              Минхо усмехается.              — Я не могу им отказать, а ты, сука, можешь! Мог! — усмехается вновь, но с долей истерики. — Ты ведь осознаешь, что они могут тебя не выпустить? — из-за тихого голоса Минхо звучит это еще более устрашающе. Волосы встают дыбом. — Они тебя замучают, Крис…       С Минхо он познакомился в его первую поездку три года назад, тогда Крис еще и не думал становиться журналистом, он просто колесил по миру, туристничал безобидно. Фотографировал, что разрешали, рисовал то, что запрещали. Ехидничал, когда удавалось провести сопровождающего тире гида вокруг пальца.       В первую их встречу Минхо поймал его за руку, посмотрел так строго, что Крис не на шутку перепугался, ведь тогда втихую снимал то, что категорически запрещено. Если бы не Минхо, Криса бы обвинили в неуважении к партии, к великому вождю. Минхо наклонился и прошептал яростно, но очень четко то, что Кристофер запомнил на всю жизнь.       — Если хочешь жить, то засунь этот телефон себе в глотку и не доставай, пока не приземлишься в своей родной стране.       Минхо улыбнулся.       Кристофер тогда не сообразил, что Минхо говорил, как коренной южнокореец. Он тогда вырубил телефон. Включил, когда закрылся в ванной комнате в отеле.       Мозг он тоже вырубил. Слова Минхо крутились, как заезженная пластинка, до тех пор, пока он вновь с ним не столкнулся у университета. Тогда-то они нормально и познакомились, правда Минхо так и не рассказал, как так хорошо владеет двумя диалектами.       Минхо удивительный. В том плане, что живет как-то припеваючи и при деньгах в такой стране. Он вполне доволен тем, что имеет и той квартиркой, в которой живет. Вот только партию ненавидит и поклоны вождям делать очень не любит, хоть и значок на его груди гигантский… И сонбун у него хороший. Еще он ненавидит своих студентов, что к зачетам не готовятся. И Кристофера Бана.       — Все под контролем, я здесь возьму интервью у одного пацана…       — Какого еще пацана? — перебивает Минхо и хватается за сердце, что-то там начинает покалывать. Взгляд у него бегающий.       — Хван Хенджин, кажется, — Крис пожимает плечами и лезет в свою сумку за блокнотом.       В кабинете Минхо сопровождающих нет. Минхо имеет деньги и поэтому маломальская власть также при нем, так что он без проблем вскакивает с места и прижимает Криса к доске, схватив за грудки. Блокнот падает на пол, а Крис бьется головой.       — Не смей к нему лезть! — таким испуганным и обозленным, Крис не видел еще никого. Он осматривает лицо напротив и четко осознает, что так выглядит отчаяние, перемешанное со страхом и тягучей безнадегой. Минхо сейчас расплачется, глаза у него красные потерянные. — Крис, блять… У этого пацана родители в партии.       — Да я просто беру у него интервью! — Крис испуганно пытается оторвать Минхо от себя.       — Если ты неправильно возьмешь у него интервью, тебе конец.       Он отпускает его и возвращается на стул, хватаясь за голову.       — Ты никогда не хотел сбежать? — внезапно спрашивает Крис и оборачивается. Дверь закрыта.       Он не думал, что увидит, как плачет Минхо.       Хенджин сидит один в аудитории. Сопровождающие за дверью. Ковыряет ногтем заусенец на большом пальце. А что ему нужно еще сказать? Что нужно сказать такого, чтобы журналист от него отстал? А что сказать отцу… Хенджин прикидывает, какой допрос будет дома, потому что его интервью затянулось. Он прикидывает, что будет с журналистом, если Хенджин скажет, что пришел поздно домой, потому что Кристофер из Южной Кореи вдруг захотел посмотреть на его университет.       Это же катастрофа.       Он соскакивает с места — дверь открывается, из-за чего почти подпрыгивает от неожиданности. Сердце бьется кошмарно. Сердце ускоряется, когда в аудиторию заходит лишь журналист Кристофер и профессор Ли. Наглухо закрывают дверь.       Ли Минхо выглядит также обеспокоенно, как и Хван Хенджин. Крис в целом подметил, что многие северокорейцы дерганные, их движения пронизаны нервозностью и это несмотря на то, что оба занимают достаточно хорошее, если не отличное, положение в обществе.              — А где сопровождающие? — осторожно спрашивает Хенджин и косится на дверь, которая будто вот-вот откроется.              — Я вместо них, — вздыхает профессор Ли. — Хенджин, просто расскажи этому идиоту что-нибудь, и он уедет отсюда к чертовой матери.              — Не называй меня идиотом, — обиженно бурчит Крис, пихая локтем в бок больше игриво, нежели серьезно.              Хенджин выпускает слабый смешок и моментально напрягается, когда глаза упираются в него.              — Вот таким я хочу тебя видеть, — улыбка у журналиста притягательная, Хенджину тоже хочется так искренне улыбаться.              — Не наседай на него сильно, — теперь локтем пихается профессор Ли. И он пытается скрыть улыбку.              Без сопровождающих дышится легче абсолютно всем. В них есть нечто тревожное, что заставляет натянуться всем телом и душой. Лица такие грубые, заржавевшие. В одном помещении с ними хочется реже дышать, моргать и двигаться. Может, работа их сделала такими, а, может, родились… Никто не знает наверняка. Эта страна много жизней погубила.              И Крис, напряженно раскинувшись на стуле, не хотел, чтобы погубили и его. Это читалось по глазам.              Что-то Хенджину подсказывает, что Кристофер — тот, кого он ждал всю свою жизнь. Нутро вопит, что это его шанс и нужно им воспользоваться сейчас же, схватиться крепко и не отпускать до самой границы.              Он молча смотрит на то, как дурачится его всегда серьезный профессор с журналистом из другой страны. Он отчаянно хочет также. Отчаянно хочет свободы и быть хоть немного счастливым. Желание знать наизусть любимые песни, а не клятвы рвет его изнутри.              Уверенность и смелость вспыхивают в нем неожиданно. Совсем мелкая горстка, но этого хватает, чтобы тихо спросить то, что безостановочно мигает насыщенно-красным у него в голове:              — Вы ведь подкупили сопровождающих? — переглядывания это негласно подтверждают. Глупая надежда начинает пробиваться сквозь значок. — Хочу заключить с вами сделку.              Бесстрашно, глупо и отчаянно.              — Никаких сделок, — отрезает профессор Ли и даже не смотрит в сторону Криса, что покрывается явными раздумьями. Минхо знает, что он сейчас рассматривает все возможные и невозможные варианты, и, скорее всего, секунд через двадцать семь выдаст что-то такое, что заставит Минхо приложить его головой об стол.              — О какой сделке речь? — Крис склоняет голову, он явно заинтересован.              Хенджину пережимает гортань рука вождя. Сказать это вслух почти что обеспечить всем на районе просмотр публичной казни. Но… Хенджин вспоминает своего отца и то, как тот умело закрывает глаза на нарушение законов за огромные деньги. Хенджин вспоминает, что за деньги можно все. За жирные пачки можно абсолютно все. Даже то самое, о чем иногда мечтает Хенджин под одеялом. Он слышал, что такое возможно, такое проворачивают.              — Я не думаю, что ты сможешь это исполнить, Крис, — Минхо крутит часы на запястье. Хенджину думается, что даже профессор Ли это сможет провернуть.              Хенджин одними лишь губами выдает:              — Хочу сбежать.       По сути, у Хенджина все хорошо. Все у него есть. Семья полная и любящая. Холодильник. У них есть полный холодильник. Телевизор! Стиральной машины правда нет, но не велика беда. У Хенджина шкаф с разными вещами, там даже пара брендовых есть. Телефон в кармане брюк. И отцовская машина, на которой он вместе с семьей выезжает куда-либо в выходные дни. В конце концов… две руки и две ноги.       Отец Хенджина настолько влиятелен и богат, что Хенджин может опаздывать в университет и не учиться вовсе. Деньги. За него могут учиться деньги. Репутация у Хенджина шикарная. Репутация тянет его по лестнице все выше и выше. Деньги подпихивают сзади. Да и отец протягивает руку, хочет в партию загнать.       Но отчего-то никто никогда не спрашивал…

А чего хочет сам Хенджин?

      А Хенджин хочет длинные розовые волосы, проколоть уши, слушать громко иностранную музыку, орать во всю глотку и танцевать на площади.       Хочет свободно двигаться, смеяться до тех пор, пока не станет тяжело, говорить о том, о чем действительно думает, кланяться тем, кого уважает, и просто целоваться. С парнями.       Хотя бы один раз. С одним единственным.              Да с любым!       Поцеловать так, чтоб губы горели и сердце заодно. Обнять парня не по-дружески и товарищески, обнять с любовью, чтоб значок не мешал двум сердцам чувствовать друг друга и тянуться в порыве.       Хенджин ненавидит свой значок на груди. И ебаный сонбун в придачу.              Хенджин хочет жить бедно, но свободно. В маленьком коробке, но счастливо. Без великого вождя и надзирателей, но с любящим парнем под боком.       — У тебя такие волосы красивые, даже жалко, что сейчас тебе их срежут, — сказал Чонин по пути в парикмахерскую. Он грустно смотрел на отросшие прядки на голове друга.              Пальцы пробегаются по волосам. Хенджину тоже жалко. Он себе нравится с длинными намного больше, чем с короткими.              — Было бы круто, если бы можно было отрастить волосы и перекрасить, — Хенджин невесело вздыхает, чувствуя, как двенадцать вариантов короткой стрижки ложатся на его плечи.              Чонин ничего не отвечает, но Хенджин знает, что и Чонин бы хотел перекрасить волосы. В цвет глубокого неба.       Хенджин смотрит на Кристофера, ковыряя заусенец, — просачивается кровь, и пульсирующая боль расходится по пальцу.              Кристофер сейчас для него, словно открытое окно. Он смотрит на него и чувствует свежий ветерок и солнечный свет, что мягко ложится на кожу. Пейзаж в нем ужасно завораживающий, восхитительный. Как и сам Кристофер.              У Кристофера проколоты уши, и Хенджин старается не пялиться, но глаза вновь и вновь возвращаются к украшениям на ушах — он неосознанно трогает свои мочки. Когда Кристофер закатал рукава, Хенджин увидел черные линии на коже, переплетающиеся между собой и складывающиеся в рисунок, что уходили под рубашку дальше. Также полосы были и на шее, короткие и совсем чуть-чуть выглядывающие. Хенджин предположил, что рисунок идет по всему телу и это усугубило ситуацию. Хотелось увидеть рисунок на коже полностью, хотелось спросить про него, про его смысл и больно ли было, а сколько вон, а как долго делали… У Хенджина уши запылали, когда он предположил, что рисунок может уходить на грудь и ниже. А на бедрах тоже линии?              Несмотря на всю легкость в движениях Кристофера, страна Хенджина на нем отразилась. Нервозностью он не разбрасывался, но напряжение чувствовалось и чувствовалось, как это напряжение Кристофер пытался подавить. Хенджину хотелось взять его за руку, сочувственно хмыкнуть и сказать, что он понимает, каково это.                     — А что я получу взамен? — спрашивает Кристофер.              Хенджин ошарашенно моргает. Минхо прячет лицо в ладонях.              — Правду, — неуверенно выдает Хенджин. — Мою историю.              — Хенджин, ты ведь понимаешь, что ты говоришь? — профессор Ли упирается тяжелым взглядом. — Ты не боишься разбрасываться такими словами? А если я тебя сдам? А если нас прослушивают? Ты хочешь в трудовой лагерь или получить семь пуль?              Минхо мрачнеет с каждым словом. Видно, как ему с трудом дается нападать на своего студента. Но это все не шутки. Нихрена. Крис в какой-то момент вздрагивает, неприятная дрожь проходится по всему телу.              — Вы не стукач, — Хенджин в этом уверен.              — У стен есть уши.              — Пускай, — он отмахивается. — Лучше уж умереть привязанным к дереву, чем терпеть это все. Я больше так жить не могу.              Крис остро ощущает тяжесть в груди. Что-то шибко огромное приземлилось на него. Он смотрит на молодого парня, у которого вся жизнь впереди. У него столько возможностей. Ему столько всего еще нужно в этой жизни попробовать.              А есть ли вообще у этого парня «столько»?

Я больше так жить не могу.

      Хенджин не думал, что его прорвет сегодня. Он думал, что прорвет ночью и слезы ручьем. А прорвало днем. Перед профессором Ли, у которого он любимчик, потому что готовится к каждому занятию, и перед журналистом из другой страны, что похож на парня, которого бы он поцеловал на площади пьяным взасос. Слез не было вовсе. Опустошение и принятие. Он все равно умрет в этой стране. Так сильно ли важно — сегодня или в сорок пять? Хван Хенджин устал. К черту сонбун и вождя. К черту.       В гостинице Крис не мог заснуть. Пустое лицо юноши стояло перед глазами. Когда вся эта патриотичная мишура спала, и Хван Хенджин понуро опустил плечи, многолетняя усталость его вывалилась наружу. Крис многое видел в своей жизни, а когда стал журналистом — так жути только прибавилось. Но он и представить не мог, что захочет зареветь в голос от вида замученного молодого парня. Так парня при деньгах! Это его поражало еще больше. Сочувствие так и лезло. А, по сути, сочувствовать надо было другим. Тем, кто живет без электричества в бетонных коробках. Тем, кто мясо ест по праздникам.              Хван Хенджин был, откровенно, зажравшимся мажором. Так бы его назвал коллега Криса. Толстокожий Ли Феликс, ожидающий от него бомбическую статью о Северной Корее по приезде в Южную. Он бы дал Крису подзатыльник за слезы, хлынувшие из глаз, когда дверь в гостинице захлопнулась, и замок защелкнулся. Но Ли Феликс просто не был рядом с этим парнем. Если бы был, то понял. Печаль, что лезет из него, лезет и на тебя. И тебе становится так тошно, что что-то настырно прорывается изнутри, разрывая грудину. Крис прижимает ладонь к сердцу и жмурится — внутри все похрипывает, сердце ноет и сжимается. Дышать становится тяжелее. Что-то мешает. Что-то перекрывает.              Значок.              Крис не снял значок с великими вождями с груди.

***

      Через пару дней Крис вновь приходит в университет, сопровождающие хвостиком за ним. Им не особо нравится, что журналюга вновь лезет сюда, они понимают, за чем и за кем он сюда приехал, но и сказать ничего не могут — приказано дать ему мнимую свободу. Вот они и рисовали ее как могли. Правда агитационные плакаты все равно лучше выходили.              — Хенджин? — профессор Ли заглядывает в лекторий. Хван Хенджин мелькает на втором ряду. — Пойдем со мной.              Он подхватывает рюкзак, на ходу забрасывает тетрадки и мчится за профессором. Внутри что-то цветет. Приятное и свежее. И Хенджину думается, что так ощущается надежда. Особенно после мучительного затишья.              Когда Хенджина заводят в знакомый кабинет, сердце трепещет, посылая сигналы во все тело. Его потряхивает. Когда в кабинет профессора Ли заходит Кристофер с тремя сопровождающими, Хенджину хочется улыбаться, но секретно, мельком совсем, чтобы никто из сопровождающих и не понял, что он улыбается, а Кристофер понял… Становится жарко, и Хенджин протирает испарину со лба, заодно поправляя короткую челку.              Хенджину кажется, что после того интервью их кое-что объединяет, кое-что такое, о чем рассказать даже другу нельзя, не то что родителям. Думать лишний раз об этом не хочет, вдруг кто-то из сопровождающих мысли читает. Но это так настырно карабкается в голову, особенно, когда Кристофер садится перед ним и осторожно машет, в приветствии перебирая пальцами, а после быстро делает вид, что поправляет серьгу в ухе.              Хенджин не успевает словить свой смешок.              Кристофер улыбается, раскрывая блокнот. Он топит взгляд и улыбку в своих записях.              Сегодня Кристофер задает сухие вопросы — стандартные, сказал бы Хенджин. Он уверен, что уже отвечал на них другим журналистам. Ему кажется, что он, скорее, на экзамене профессора Ли, чем на интервью. Заученные фразы вылетают легко и непринужденно, и сопровождающие очень довольны тем, как все гладко идет. Кристофер не задает провокационных наводящих вопросов, будто тоже заучил вопросы и идет по сценарию. Он задумчиво кивает, когда Хенджин говорит, и быстро записывает все в блокнот, черкая какие-то обрывки фраз. Вот что-то подчеркивает и обводит, будто Хенджин сказал что-то ужасно важное для его будущей статьи, хотя сейчас речь идет про учебники, по которым занимаются в университете. Хенджин внимательно следит за тем, как узловатые пальцы с нажимом держат ручку и выводят предложения.              На сей раз на Кристофере рубашка с коротким рукавом, и Хенджину немного страшно, да так, что почти неловко поднимать взгляд выше. Боится, что глаза побегут по рисунку на коже. Заинтересованность встанет, помешает обзору и выученным фразам вылетать без запинки.              — Ты, получается, хорошо учишься? — спрашивает Кристофер, переворачивая страницу в блокноте.              Хенджин поднимает голову и встречается с изучающим взглядом напротив. У Криса пронзительный взгляд, он смотрит намного дальше, намного глубже. После зрительного контакта с ним начинает казаться, что он видит тебя изнутри, вдоль и насквозь, видит тебя таким, каким боишься показываться другим. Он зрачками вытягивает все то, что прячешь так бездонно в потемках. Но при всем этом… глаза у него нежные, заботливые.              — Да, хорошо, — щеки мягко наливаются розовым. — Можете уточнить это у профессора Ли.              Профессор Ли задумчиво кивает, как бы подтверждая. Но Хенджину кажется, что он сейчас не здесь, какие-то тяжелые мысли гоняются в голове, перекручиваются и сталкиваются друг с другом; это отображается на его хмуром выражении лица.              — А физкультуру любишь? Бегать? Прыгать? Как у тебя со спортом дела? — Кристофер в блокноте рисует забор с закорючками с колючей проволокой и сразу же перечеркивает. Поднимает глаза и очень многозначительно вскидывает брови.              Хенджина прошибает.              — Люблю, — он кивает, подается вперед. — Бегаю быстрее всех в группе, рекорды ставлю… — озирается на сопровождающих. — В будущем для службы это все пригодится, я так думаю…              — Какая спортивная молодежь, — Крис довольно кивает, прячась в блокноте вновь.              Профессор Ли вздыхает и пальцами лезет под ремешок часов, Хенджин замечает, что у него трясутся руки. Хенджин понимает, он ведь и сам сейчас трясется всем телом, но скорее от предвкушения, чем от волнения. Надежда расцветает в легких живо и цветасто красиво.              Хенджин хочет пересадить эту надежду в горшок, но в Южной Корее или в Китае. Если высадит ее здесь, в КНДР, то погибнет, и он вместе с ней.       После интервью Кристофер прощается сумбурно, на ходу застегивая рюкзак. Все происходит слишком хаотично и мгновенно. Сопровождающие не дают ему переговорить напоследок с профессором Ли и утаскивают на выход из университета, что-то очень много приговаривая, они указывают руками на выход и говорят-говорят на ломаном корейском. Хенджина это пугает, пугает до такой степени, что закрадывается та самая мысль — не получится… Он следует за ними до выхода, удерживая дистанцию, и останавливается у окна. Двери закрываются с хлопком. Наблюдает, как Кристофер садится в машину, и машина уезжает в неизвестном направлении. Он хватается за сердце — значок отдает холодом.              — Не переживай за него, — профессор Ли кладет ладонь на плечо и сжимает. Тяжелый вздох прилетает в затылок. — Собери как можно больше денег, — голос профессора ужасно тихий, что Хенджин не сразу соображает, о чем речь. — Через неделю… — он прокашливается аккуратно и продолжает твердо, — через неделю будет тест. Подготовься. И будь налегке, я попрошу убрать все с парт.              Профессор Ли с кем-то здоровается и удаляется в сторону своего кабинета. Хенджин смотрит ему в спину и чуть ли не плачет. Он слабо улыбается, потирая потные ладони друг о друга.       Минхо дома не находит себе места. Он разгуливает по квартире, прокручивая часы на запястье, осматривает каждый угол с таким испуганным лицом, будто забыл, куда положил свой значок с великими вождями, будто сейчас к нему заявится сам Ким Ир Сен, а значка, сука, нет. И как же быть?! Минхо косится на шкаф с потайной стенкой, за хлюпкой стенкой сейф и сумка.              — Блять! — он пинает свой стул в рабочем кабинете, и тот заваливается на бок с грохотом. Минхо тяжело дышит. В груди горит все огнем. Легкие сжимает в тисках. Опускается на корточки, хватаясь за голову. Тянет пальцами волосы и чувствует, как все изнутри натягивается и трещит. Голове тяжело.              Он так сильно сейчас ненавидит Криса. Он его так ненавидит, что ревет.              Всхлипы рывками заполняют рабочий кабинет. Минхо крючится на полу. С несущей стены на него смотрит блистательное лицо и даже как-то осуждает. Красные глаза встречаются с ним. У Минхо дрожит нижняя губа, и лицо такое несчастное, жалобное.              — Тебя я тоже ненавижу, — Минхо проговаривает вслух.              Рыдания выливаются из него новой тошной волной.       Минхо никак не может понять, почему Крис выбрал именно Хенджина. Почему именно на партийном мальчике, у которого все есть, у которого жизнь расписана только цветными красками в этой стране, его добродетельность проснулась, дала ему пинка и заставила сделать то, что он начал делать. Минхо вообще не понимает Криса. И никогда не поймет, потому что будь он на его месте, он бы не приехал сюда никогда, ни как турист, ни как журналист. Вычеркнул бы КНДР на своей карте и забыл навсегда. Нет такой страны. Не жил он там никогда. И никогда не хотел ее посетить. Вот и все.              Минхо также никак не может понять, почему не бежит сам. Ведь хочет. Очень давно и очень сильно. Два года назад даже собрал чемодан и все свои сбережения, он был готов оставить все, сесть в машину, вдавить педаль газа в пол, пробить шлагбаум, бежать быстро, резво от солдат, бежать от пуль и диктаторства, он готов был, он хотел бежать. У него было громкое желание, рвущееся сквозь значок, пробивающее его и раскалывающее.              А утром струсил.              Разобрал чемодан, спрятал деньги обратно в сейф. Сел в свое кресло, достал настойку и нажрался, как трусливая собака. Если бы не нажрался, прорыдал бы весь день.              А так смеялся. Пил и смеялся.              Стоя в ванной, он осматривает покрасневшее и припухшее лицо. Он выглядит жалко.              В голову приходит щетинистая мысль.              А кто знает, сколько плачет Хенджин? Сколько раз за день он также стоит перед зеркалом, умываясь прохладной водой?              Минхо стыдно. Может, он и понимает Криса. Он бы сам помог Хенджину. Просто… Просто он хочет, чтобы и ему помогли. Взяли за руку и бежали рядом. Держали за руку, несмотря ни на что, несмотря на пули, свистящие над головой, и грязные выкрики.

ПРЕДАТЕЛЬ! ПРЕДАТЕЛЬ! ПРЕДАТЕЛЬ!

      Настойка оказывается на столе. Одинокая рюмка присоединяется к бутылке.       Крис в номере отеля собирает вещи по рюкзакам, что-то напевая себе под нос. Около часа назад он отдал все флешки с материалом сопровождающим. И ему впервые плевать — одобрят они или нет, сотрут ли все, или положительный кивок получит он с поглаживанием по голове.              Думается ему, что должны (обязаны) одобрить, потому что последние дни он собирал весь цветастый слой, что впаривают каждому журналисту и туристу здесь. Чан накалякал очень удобную статью, парадную, как главная улица в Пхеньяне, но пустую, совсем как гостиница Рюгён. Застеклил все старательно, водой обрызгал для вида, чтобы на солнце красиво переливалось. Какого-то тяжелого смысла там нет, статья даже не пахнет Крисом, как другие его статьи, в которых с заголовка понимаешь, что это, блять, Кристофер Бан, вот же сукин сын, это его материал! Это максимально неинтересная статья, за такую бы Феликс ему дал поджопник. И даст, если вдруг каким-то образом прочитает.              Крис складывает черную рубашку в чемодан и вспоминает Хенджина. У него же похожая. Сглатывает вязкий ком. А, может, он поступает неправильно? А, может, надо было послушать Минхо и просто свалить отсюда? Бежать без оглядки, засунув камеру с телефоном глубоко в глотку. Никакого Хван Хенджина и никаких тайных сделок с перевозчиками, никаких крупных сумм в руках и договоров на словах.              Крис ведь согласился не только ради статьи, что может перевернуть весь мир и его собственный. Не только из-за истории одного партийного мальчишки. Ради чего-то еще. Он знал, что это ему поможет обрести покой. Поймать равновесие и зажить спокойно, зажить так, как не жил еще никогда. Что-то внутри подсказывало, что он делает правильно. Вот правильно и все. Так надо, так сердце просит. Что-то тянуло его помочь Хван Хенджину и заодно Ли Минхо. А, может, Ли Минхо и заодно Хван Хенджину.              Крис пообещал себе, что обоих сводит в свой любимый ресторанчик в Сеуле, покажет свой любимый музыкальный клип и напьется с ними до красивой белочки пред глазами. Да, обязательно сводит... И обязательно увидит плачущего от счастья Минхо. Исключительно от счастья. Никак иначе.

***

      — Привет! — Чонин улыбается, когда ему открывает дверь Хенджин. — Я хочу насчет подработки узнать. Пойдешь со мной?       — О… — Хенджин сжимает крепче ручку двери.       Он совсем забыл про Чонина.       — Да, конечно, сейчас я соберусь быстро. Проходи пока.       Чонин проходит в квартиру уже без улыбки. Эту быстро проявившуюся печаль он заметил, и это его обидело. Может, Хенджин не рад его видеть или идти он с ним не хочет, а отказом обидеть боится… Но Чонин ведь не глупый, он понял бы и не стал заставлять… Или дело в другом? А в чем тогда?       Ждет Хенджина в задумчивости и совсем не замечает, когда тот становится перед ним готовый с ключами в руках.       Они молча выходят из дома и пару десятков метров сохраняют молчание, удерживая трепетно, иногда прерывая вздохами. Хенджин косится на друга и хочет словить его взгляд, но тот упрямо уставился себе под ноги. Он даже не знает, куда они идут, просто топает рядом в ожидании. Хотя догадаться не трудно.       Если у Чонина папка профессор, то и ему туда дорога, а начинать надо с малого. Помощник, лаборант, секретарь, еще кто-нибудь.       Перспективы на будущее у Чонина вообще есть. У него сонбун хороший, учится он на отлично, ему прямо нравится — приходит без опозданий, все выполняет вовремя и ко всему всегда готовится, порой перерабатывает, но государство одобряет, таким и нужно быть. Чонин служить хочет. Чонин работать хочет, ведь и денег много тоже хочет. Правда честно много не заработаешь в этой стране, и он это понимает, поэтому пашет на сонбун, на благо партии, чтобы позднее сонбун пахал на него, и партия ручки протягивала. Ручки с деньгами, грязными, но все равно ценными.       Чонин прекрасно знает, что в стране творится, и, на удивление, знает, что вне страны творится. Откуда — вопрос хороший, но вслух его не задает никто. Ответ партии не понравится.       Чонин смирился. Смирение легло на него еще в детстве, потому что отец ему это с самого детства вдалбливал. Еды тогда было мало, его кормили правдой, местами жесткой и с комочками. Чонин привык жить без света, но в темноте он не мечтал, а выживал и очень бойко.       — Хенджин, что тебя тревожит? — Чонин на него не смотрит, пинает мелкий камень, и тот отлетает на пустую проезжую часть. — Что-то не так?       Вот тут и прижало. Хенджин считает, что слишком много чего не так. Например, то, что скоро Хенджина здесь не будет, и он, блять, даже сказать об этом не может. Чем меньше Чонин знает, тем безопаснее для него самого, на допросе лишнего не сболтнет, честно ответит.       Ведь когда поймут, что тот самый Хван Хенджин пропал и нигде его нет, будет прям шумиха. Если родители Хенджина поймут раньше всех, мозги заработают в верном направлении, то все это получится замять, бумажки зашуршат, Хенджину нарисуют свидетельство о смерти, потому что партийным людям ой как невыгодно будет иметь сына перебежчика, ой как позорно, ой как опасно.              Хенджин понимал, что он подставляет всех вокруг. Но честно… Хенджину не было жаль. Хенджину хотелось свободу руками потрогать. Он допускал, что вырос жадным эгоистом, зажравшимся подонком без совести. Хочешь жить — умей вертеться, так говорят? Родители Хенджин умеют, но Хенджин хочет по-другому. Он хочет крутится в юбке с длинными запутанными прядями и с криво накрашенными ногтями.              Ему думается, что родители его простят, поймут и простят, сначала точно позлятся, и мама, наверняка, плакать будет, но они отпустят его.              — Хенджин, что случилось? — не выдерживает Чонин и останавливается, заглядывая в стеклянные глаза.              — Я был рад познакомиться с тобой, — единственное, что выдает Хенджин.              И это все проясняет. Чонин раскрывает рот, делая шаг назад. Хенджин ожидает увидеть жгучую обиду и, возможно, зависть, потому что он бы точно отреагировал так, толкнул бы еще и ушел в слезах. А Чонин стоит без движений, что-то в голове укладывает и смотрит, как мать на ребенка, с теплотой и нежностью во взгляде.              Вдруг он улыбается и протягивает руку. Хенджин неуверенно тянется к ней. Чониновы пальцы крепко сжимают, а после он тянет на себя, утягивая в объятие.              — Только попробуй вернуться, — шепчет он.

***

      Хенджин не помнил, чтобы он выходил на улицу ночью. Да такого и не было никогда. Особенно с профессором Ли под ручку. Тот был молчаливее обычного, по понятным причинам. Одет во все черное и с одним маленьким рюкзаком. У Хенджина тоже был рюкзак. Тот, с которым он ходил в университет. Там лежал лишь один пакет, плотный и тяжелый, — с родительскими деньгами, что он выкрал.              Щеки жгло вместе с ушами. Воровать он не хотел, но выбора не было. Было лишь желание стать свободным, оно его подталкивало, когда трясущиеся пальцы перекладывали из потайного места купюры в пакет. Он себя успокаивал тем, что забрал не все, да и отец у него умный, на взятках поднимутся… Опустошил заначку знатно, но родители справятся. Хенджин хотел написать им, что он верит: вы справитесь, мама и папа. Хотел оставить записку. Но профессор Ли строго-настрого запретил; сказал, что нужно исчезнуть без малейших зацепок, без следов. Исчезнуть внезапно и быстро. Сегодня они есть, а завтра нет.              Хенджин понимал и потому, садясь в незнакомую машину, где уже ждал профессор Ли и незнакомый ему мужчина, плакал. Плакал тихо, ведь громко здесь нельзя. Профессор Ли на слезы ничего не сказал, даже руку на плечо не положил ободряюще; отвернулся к окну, когда они тронулись. Самому плакать хотелось.              Этой ночью они стояли на перепутье. Две дороги пред ними, и по второй идти бы очень не хотелось, конец ее мрачный и печальный. Первая же вела в Китай, а там в Южную Корею.              Минхо впервые в своей жизни не мог сдержать дрожь во всем теле, что заводилась в его руках. Его потряхивало на кочках сильнее, и страх сжимал сердце в кулак с хрустом, бьющим по ушам. В какой-то момент Минхо решил, что умрет прямо здесь, сердце просто лопнет.              В салоне незнакомой машины, за рулем которой сидел незнакомый мужчина, даже имени своего не назвавший, в темноте он смотрел на свои ходуном ходящие руки и не знал, как их прижать и к чему, чтобы хоть на секунду успокоить и самим успокоиться, здраво пропустить одну мысль сквозь голову, оценить ту дерьмовую ситуацию, в которой оказался. Минхо понимал, что ему нужно унять всю поднявшуюся тревогу — с ним Хван Хенджин. С ним тот, кому страшнее вдвойне, если не втройне. Он еще молод и наивен. Он так наивен… Минхо хотел поддержать его. Минхо было слишком мучительно смотреть на то, как он садится в машину и плачет тихо, как даже не пытается смахнуть слезы, как молча принимает все происходящее. Минхо также хотел и ударить его — одумайся! Что же ты делаешь?! Ты уверен, что Крис нас вытащит из этой диктаторской дыры?! Блядская хуйня, я не уверен! Я! А я по крайней, сука, мере его знаю на целую каплю больше, чем ты…              Минхо прижимает руки к груди, и удары бешеного сердца бьются о удары пальцев друг о друга.              Холодная и такая же дрожащая ладонь лезет к комку у сердца. Хенджин неуверенно пытается взять его за руку. То ли себя успокоить, то ли самого Минхо.              — Давайте пройдем через это вместе, — ломано шепчет. — Простите, что втянул вас в это…              Минхо хватает его руку и сжимает, твердо кивая.              — Не надо извинений, — Хенджин не узнает в этом сломленном тоне своего стойкого и бойкого профессора из университета. — Наоборот, я должен извиняться перед тобой и благодарить. Ты подтолкнул меня к тому, что я давно хотел сделать.              Хенджину становится на капельку лучше. Правда держится эта капелька недолго. Когда перед ним предстает пугающая совершенно неизведанная река, и мужчина, их водитель, выкинув короткую инструкцию Минхо, уезжает, Хенджину вновь становится не по себе. Волосы на всем теле встают дыбом с покалываниями.              Реку нужно перейти. Осознание било прямо в солнечное сплетение со всей дури. Река — небольшая, речушка прямо. Но когда стоишь на одной стороне в кромешной темноте, куда даже лунный свет не падает, совершенно незаконно с пакетом денег в рюкзаке, плавающей надеждой и желанием о лучшем будущем, а рядом где-то военные с ружьями, у которых на лбу приказ высечен стрелять по перебежчикам... Мягко говоря, река кажется двадцатикилометровой, страх ту заветную сторону пеленой накрывает.              Хенджин не сразу понимает, что его трясут уже порядком около минуты за плечи и яро шепчут что-то в лицо.              — Повторяю, — Минхо слова насильно впихивает, сжимая плечи до покраснений. — Держимся за руки, ни в коем случае не отпускай меня. Увидишь любой свет или даже намек на него — сразу садись в воду. Здесь неглубоко, пойдем пешком. Идем быстро. Понял?              — Нас ведь могут убить?              Минхо вздыхает так, будто возится сейчас с пятилеткой.              — Да, Хенджин, — сдерживается и ослабляет хватку. — Поэтому нужно выдвигаться уже сейчас, на той стороне нас ждут.              — А когда мы встретимся с Крисом? — спрашивает Хенджин, когда они заходят в воду. Спрашивает тихо и в спину, и, кажется, что вопрос прошел мимо Минхо, но тот все прекрасно расслышал.              Думает над ответом и о том, какая ледяная вода. Она просачивается не только в обувь и под одежду, но и под кожу. Оба начинают стучать зубами, не зайдя и по пояс.              — Мы с Крисом встретимся только в Южной Корее, — на середине пути отвечает Минхо и замирает, мотая головой в разные стороны, пугая Хенджина и своим ответом, и дергаными движениями. Показалось, что луч свет промелькнул где-то с правой стороны.              Хенджин сжимает руку профессора Ли, представляя, как сжимает руку Криса с узловатыми пальцами, словно сошедшими с картины какого-нибудь деловитого мастера. Ему было грустно, и даже обида селилась внутри от того, что весь этот блядско-тяжелый путь они проходят с профессором Ли одни, совсем одни. Лишь незнакомцы, которым впихнули несколько жирных пачек, сопровождали их до свободы, о которой так мечтают. Хенджину хотелось надуться, но, откровенно, на это времени не было. Нужно было перебирать ногами под водой и быть начеку. Ему не хотелось получить здесь пулю и умирать здесь не хотелось тоже. Он уверенно шел вперед, игнорируя пробирающий до костей холод, долбящий по голове.              — Я тоже хочу ему сейчас голову открутить, — Минхо крупно вздрагивает, вода плещется на уровне плеч. — Но он многое для нас сделал, сильно рискуя своей свободой ради нашей.              Хенджин коротко вздыхает, сейчас полной грудью не вздохнешь.              — Раз уж мы по уши в дерьме, — Минхо усмехается впервые за эту длинную ночь. Кажется, он принял абсолютно все или абсолютно ничего. В данную секунду единственное, что его беспокоит — как бы не сдохнуть от переохлаждения. — Поделюсь с тобой кое-чем… — у Хенджина пролетает мысль, что профессор Ли начинает терять голову, — я переживал за Криса все это время, пока мне наш угрюмый водила не сообщил, что он успешно съебался из страны. Ты представляешь, ему даже все флешки отдали, — Минхо улыбается, жаль, что криво и как-то обеспокоенно, встал ногой во что-то, на что-то под водой.              Хенджину стало вмиг стыдно. Он даже и не подумал, что у Криса тоже могут быть проблемы с выездом. Откладывает на подкорке задачу — обязательно спросить, как все прошло у него.              Но ответ ему бы не понравился: Крис, хоть и был пронизан стрессом, тревогой и беспокойством за Минхо и Хенджина, но сейчас не переходил пешком реку, пугаясь до седых прядок шума и света, а летел на самолете. Спать он не хотел, покусывал фаланги пальцев, не имея ни малейшего понятия, схватили ли Минхо с Хенджином или нет, удачно все прошло или сейчас они на пути в трудовой лагерь. В этих раздумьях он даже не заметил, как усталость утянула его за собой. Он уснул. Уснул, напряженно думая о тех, кто за столь короткий промежуток внезапно стали самыми близкими людьми, за которых сердце болело ужасно, а душа трещала.       Минхо подает Хенджину колючий плед, и тот почти вырывает его из рук, стараясь сильно не стучать зубами. Едут в дребезжащей развалюхе по ухабистой дороге с выключенными фарами и с водителем, что даже не говорит по-корейски. Как только они вышли из воды, низкорослый мужчина схватил Минхо за руку, пролепетал что-то на китайском, отчего у Минхо удивленно распахнулись глаза, будто тот много что понял, и потащил их к своей карете.              Хенджин не успел и понять, что происходит. Его так торопливо запихали в салон. Сперва решил, что поймали и сейчас их с пытками будут допрашивать. Испуганно взглянул на профессора Ли, и тот его успокоил странным кивком.              Глаза у профессора бегали и светились жутким необъяснимым огоньком. Хенджин отвернулся к грязному окошку. Видел там лишь высокую траву, что не давала ему ответов на его вопросы. Вода неприятно стекала по всему телу. Под ногами образовывалась лужа, а на мокром сиденье становилось все неприятнее и невыносимее сидеть. Туповатые вопросы кучковались, но в присутствии их зловещего водителя задать их все не мог решиться.              — Ты еще не осознаешь, что мы в Китае? — когда Хенджин почти задремал, Минхо вдруг поворачивается к нему с тем самым огоньком.              — Мы в Китае? — медленно разлепляет глаза, быстро моргает и припадает к окну.       Низкорослый водитель оставил их у какой-то халупы. И Хенджин вспомнил трущобы в его стране. Такие же безобразные и уродливые. Их ему показал Чонин, он тогда много чего интересного про них рассказал. Чонин всегда говорил красиво, так, что слушать хотелось, не отрываясь. Возможно, ему это досталось от отца. Хенджин бы и сейчас с удовольствием послушал Чонина…              — Переодеваемся и дальше в путь, — Минхо бросает в руки мешок с одеждой.              От усталости Хенджин его даже словить не может, вяло поднимает с пола и развязывает. Вещи внутри заставляют его взбодриться. Такого у него никогда не было! Достает широкие черные джинсы и удивленно охает, разглядывая их внимательно. Лезет за странным широким верхом — толстовка, тоже черная, но с каким-то интересным принтом. Хенджин аккуратно проводит по нему пальцами.              — Долго рассматривать вещи будешь? — профессор Ли уже переоделся. Закинул какой-то другой рюкзак на плечо, который достал из пыльного ящика, выдвинутого из-под каркаса старой кровати.              — Они такие красивые, — шепчет Хенджин. — Я смогу оставить их себе?              Минхо бы усмехнулся, но силы были на исходе, а путь предстоял им еще долгий. Не знал, когда сможет прикрыть глаза и подремать хотя бы час. Их могли поймать в Китае и увезти обратно. Он кивает с мягкой полуулыбкой и отворачивается, когда Хенджин начинает шустро стягивать с себя одежду.              Что-то маленькое металлическое ударяется о пол, и Минхо испуганно оборачивается. Хенджин, натянув толстовку, ошарашенно смотрит тоже. Волосы на его голове слегка спутались.              — Ты что, поехал со значком? — удивленно приподнимает брови профессор Ли, пялясь на вождей на полу. Лежат вверх тормашками.              — Это привычка, — грустно выдает Хенджин и хмурится, подходя ближе к красному крашеному металлу, соскочившему с его рубашки. — К черту! — пинает его под старую кровать со злобой.              — Приятно? — Минхо прячет довольство.              — Приятно, — смеется Хенджин и возвращается к классным широким джинсам.       В сеульском аэропорту Крису хочется упасть на колени, восторженно поднять руки к высокому потолку и закричать во всю глотку. От облегчения. Он дома. Он, блять, дома! На сильной несущей радости, окутавшей с головы до пят, не замечает, как останавливается в потоке, и толпа сзади живо начинает его пихать, как неваляшку, в разные стороны. Но Крису так плевать, так ужасно плевать; должно быть, впервые в его жизни... Улыбается дико, вздыхая полной грудью свободу и воздух родной.              — Ты как из тюрьмы, — усмехается Феликс, издалека еще заприметивший знакомую рожу хёна.              — Приехал встретить, да ладно! — удивляется Крис и набрасывается на коллегу с горячими объятиями. Феликс смущается и напыщенность теряет, обнимает в ответ крепко. Он ведь тоже скучал и переживал из-за этого сумасшедшего. — Ты не представляешь, как я рад тебя видеть… Как я рад вернуться домой.              — На самом деле представляю, — Феликс щекой ложится на чужое плечо. — Выглядишь ты ужасно, кстати. Постарел лет на пять, хён. Материал хоть отменный?              — Материала нет, — вздыхает Крис так легко, будто никаких пиздюлей от начальства и от Ли сейчас не получит.              — Что ты сказал? — ошарашенный Феликс отдирает от себя разморенное тело. Хмуро всматривается в лицо напротив. — Материала нет? Ты, блять, на курорт туда гонял или что?!              Ну не убили в Северной Корее, убьют значит в Южной, думается Крису.              — Материал сейчас где-то в Китае, — говорит спокойно, пока сердце заходится в тревожном ритме.              Феликс смотрит на него как на самого настоящего идиота. Ну его точно башкой приложили там, в Пхеньяне…              Крис моргает. И Феликс находит подтверждение своим мыслям. Шуганный такой, спасибо, что не заика.              — Два северокорейца бежали, — Крис мимолетно оглядывается по привычке, что привез с собой. — Я помог им, — уже тише добавляет и двигается в сторону выхода, оставляя Феликса с неожиданно вываленной на него информацией. Тот не знает, как ее принять… Смотрит Бану в спину и думает, что теперь приложили башкой его. Спасибо, что не буквально.              Феликс нагоняет Криса молча и также молча садится вместе с ним в такси, молча едет к Крису домой, рассматривая свои ногтевые пластины на больших пальцах. В голове гуляет столько ненормативной лексики, что им двоим и не снилось. Феликс в какой-то момент ловит себя на том, что придумывает новую матерщину, скрещивая проверенные временем ругательства друг с другом, от безысходности. Между ними плавают вопросы, бесчисленное множество. Не знает, какой первым задать, а главное — как, поэтому и молчит, ждет невинно первого шага от Криса, что задумался глубоко, уставившись в окно. Он точно был не здесь. Он был где-то в Китае.       — Он совершеннолетний?              После тяжелого рассказа Криса, во время которого у того глаза пару раз заслезились, в горле пересохло жутко, отчего сухость резала ему язык, единственное, что спросил Феликс было: «Он совершеннолетний?». Будто ничего, кроме этого, не имело смысла. Феликс выглядел невесело совсем, удрученно.              — Да?              Феликсу эта интонация не понравилась. Крису пришлось напрячься и мозгом, и телом, хотя хотелось бы уже выдохнуть, раздеться, лечь на кровать под одеяло. Он же дома… Так почему под взглядом друга и коллеги тяжело, как под взглядом надзирателей? Крис решил, что у него началась паранойя.              — Да! Он совершеннолетний, — как-то истерично выдает после недолгих раздумий. — Почему ты спрашиваешь именно это?              — Потому что ты был бы полным днищем, если бы помог бежать малолетке из страны, причем… — Феликс делает такое выражение лица, которое не сулит ничего хорошего. Крис знает, что сейчас будет, — малолетке с золотой ложкой во рту, Крис! Ладно твой этот, как его, Минхо! Но Хинджин?!              — Его зовут Хенджин, — мрачно поправляет и смотрит исподлобья.              — Да плевать, — отмахивается Феликс. — Я поеду с тобой. Посмотрю на этих северокорейцев и помогу, может быть…              Крису это не нравится. Он чувствует, как злость поднимается по позвонкам и вьется на шее.              — Все нормально, я встречу их сам, — твердо обозначает.              — Ты уже и номер в гостинице снял? — Феликсу очень весело смотреть на то, как Крис бесится. Феликс ведь не был там, он не видел, что там происходит. Феликс даже не представляет, каково там жить, каково там просто находиться некоторое совсем непродолжительное время. Феликс ни черта, блять, не понимает и так нахально сейчас издевается, растрачивая последние силы Криса.              — Пока поживут у меня, потом мы решим, что делать дальше.              — Во-от как, — у Криса заканчивается терпение, кулаки зудят невыносимо. Еще одна феликсова ухмылка, и Крис, честное слово, даст ему в морду. И даже не пожалеет. Он слишком устал. — Окей, — сдается, будто чувствуя, что его челюсти что-то угрожает, или это Крис слишком открыто хрустит фалангами, — окей… Я все равно помогу с жильем. Не хочу, чтобы твой материал убежал там или его депортировали обратно… Ну знаешь… Не хочу, чтобы тебя уволили, потому что, кажется, я один беспокоюсь за это.              — Меня беспокоит сейчас совершенно другое, — Крис киношно массирует переносицу, жмурясь и пытаясь сбросить напряжение в глазах. — Минхо и Хенджин. Надеюсь, они не нарвались на неприятности.       Крис засыпает быстро с назойливой мыслью о Минхо и Хенджине, чувствуя себя законченным идиотом, который окончательно съехал с катушек. Крутить двоих парней у себя в черепной коробке круглыми сутками как минимум для него ново… Как максимум — странно. Крис бы растянул раздумье на полночи, но усталость передавила ему сонную артерию, и Крис вырубился мгновенно, не особо успел распереживаться и накрутить себя похлеще перед сном. Хотелось, конечно, но не получилось. Поэтому подскочил в пять утра в холодном поту.              Оглядывается нервно и не узнает свой номер в гостинице. Вертит головой во все стороны, пытаясь понять, где он находится, что случилось, где Минхо и Хенджин, а флешки уже проверили и отдали или еще нет? Истерично включает лампу на прикроватной тумбочке, чуть не снося все находящееся на ней, и едва разлепившимися глазами узнает свою спальню. Валится в кровать обратно, хватаясь за сердце. Сердце после этой рабочей поездки у него слабое, с двумя дырками от значка с великими вождями.              Крис думает, что не сможет здорово функционировать эти полтора дня. Полтора дня, что Минхо и Хенджин проведут в дороге. Крис думает, что это несправедливо. Он в уютной постели, у себя в квартире, где комфортные условия, тишина и безопасность, когда как Минхо и Хенджина ждут старые сиденья в поездах, людской галдеж и долгий, ужасно длинный путь, полный переживаний, недосыпа и тревог. Крису жаль. Крису действительно жаль, что это их единственный вариант добраться до него. Крису думается, что они справятся. Должны. Минхо точно вытянет Хенджина, а Хенджин, в свою очередь, поможет Минхо. Крис верит в них больше, чем они в себя.       Утром заветного дня Крис поднимается с постели со странным трепетом. Тянущееся горьким медом ожидание рьяно спало с его плеч, и взамен легкость расплелась с трепетом по телу. Трепет — мягко порхающий внутри, ну такой, который приятен груди. Как будто уже точно все получилось и осталось лишь принять этот подарок судьбы. Хотя никаких вестей из Китая он не получал, да и не должен был.              Летающий настрой портит Ли Феликс. Он залетел в квартиру резво, сбивая все предвкушение насмерть своим любопытством и стоячим интересом, который больше смахивал на дружеское издевательство. Однако в знак извинения принес почти остывший кофе и булочку, правда свою любимую, которая нелюбимая у Криса, но Крис ее все равно съел, потому что холодильник был пуст ровно так же, как и его желудок. Феликс и тут успел — подъебал умело, за что и получил бодрый подзатыльник. Закажем еды и будет у нас счастливая сытая северо-южная семья! Феликс на это фыркнул, пряча улыбку; эта шутка ему понравилась.              Феликс ехал с Крисом на вокзал как в зоопарк. Посмотреть на зверушек, которых раньше не видел. Он и фотоаппарат взял! Ну чтобы сфотографировать, чисто на память… Маме показать, может. Крис же ехал как на свадьбу. Он выбрал свои самые любимые, непотрепанные джинсы с толстовкой. И надел самую нарядную кепку на голову, все же немного незаконные штуки проворачивались. Феликс на эти их шушуканья про беззаконие со знанием подмигивал, будто у него был какой-то туз в рукаве, который никому еще не показывал. Криса это и успокаивало, и настораживало еще сильнее.              Чем ближе они подъезжали к вокзалу, тем сильнее Криса трясло. Он боялся не увидеть Минхо и Хенджина. Он боялся, что все-таки где-то проебался или где-то что-то не срослось — обманули, поймали, может, вообще струсили. Самые худшие сценарии вились у него в голове комком шипучих змей, каждая шептала свое и намного хуже предыдущей.              — Ну и где же? — перекатываясь с пяток на носки, Феликс вертит головой. Скучающе вскидывает брови, впиваясь усталым от бесконечного ожидания взглядом.              У Криса красные фаланги. От волнения щипает кожу на них, не обращая внимания, с какой силой давит и прокручивает ее ногтями. Мелкие вспышки боли отрезвляли. Он потерянно моргает, когда понимает, что мгновение назад Феликс что-то ему сказал.              — Ну и где же? — терпеливо повторяет.              Поезд позади Феликса гудит почти с издевкой, и тот аж подпрыгивает, оборачиваясь. Крис мысленно благодарит машиниста, когда Феликс хватается за сердце, а после за волосы, оттягивая в попытке успокоиться.              Толпа людей начинает вытекать из открытых дверей. Мужчины и женщины. Пожилые. Семьи. Подростки с сопровождающими. Важные люди. И уставшие люди. Только что проснувшиеся. И уже давно вставшие. Веселые лица. И еще не осознающие, что приехали. Крис сканирует толпу, не слыша ее гомон. Его собственное сердце стучит в ушах. Он лишь сильнее скручивает кожу на фалангах пальцев. Кусает губу, когда волнение подскакивает так сильно, что в груди покалывает. Должно было получиться, ну же…              Феликс рядом зевает. Не до конца. Испуганно дергается, стоит какому-то парню накинуться на рядом стоящего истуканом Криса. У Феликса чуть не щелкает челюсть. Парень утыкается влажным лицом в грудь, сжимая туловище крепко руками; что-то бормочет-бормочет, с каждым словом пытаясь сильнее впечататься.              Крис чувствует, как его толстовка беспощадно намокает там, где солнечное сплетение. Он неуверенно обнимает худощавого парня в ответ, все еще слыша лишь стук собственного сердца. Поднимая взгляд, гомон начинает просачиваться. Крис слышит приглушенные всхлипы, множество переплетающихся чужих разговоров, звук колесиков чемоданов и поезд. Крис шмыгает носом, когда Минхо подходит ближе с измученной улыбкой. Он подзывает одной рукой к себе, приглашая в объятия.              Минхо мнется на месте и оглядывается. Все вокруг обнимаются: и мужчины с мужчинами, и мужчины с женщинами, и мужчины с детьми. Никто им ничего и не говорит. Никто никого не оттаскивает. Минхо робко обнимает в ответ Криса и поглаживает рукой подрагивающую спину Хенджина.              Феликс от такой картины тушуется и делает пару шагов назад, чувствуя себя откровенно лишним. Он прекрасно видит выражение лица Криса. То, как у него по-настоящему слезятся глаза при виде Минхо и Хенджина. То, как он их обнимает с четким желанием — не отпускать больше никогда. И то, как они втроем без слов понимают друг друга сейчас. Для них никого вокруг не существует, и Феликс это понимает. Все его подготовленные заранее подколы летят в ближайшую урну, он просто не сможет после такого издеваться над Крисом.              Хенджин отлипает от груди неохотно. Смотрит в лицо Криса и не верит, что это он. Глаза опухшие и красные, слезы все еще текут ручьем. Лицо Криса нечеткое, но это точно он. Хенджин чувствует. Нос у него пятном покраснел тоже. Вдыхает слабый аромат чужого парфюма и почти чихает с непривычки.              — Получилось? — спрашивает он одними пересохшими губами.              — Получилось, — кивает Крис и пальцами перебирает короткие волосы на макушке.              Хенджин даже не стонет от огорчения, когда им вновь приходится сесть в машину и отправиться куда-то там, в одно очень хорошее место. Наоборот. Садится охотно и двигается к Крису ближе, прижимает их бедра вместе и чужую руку из своей не выпускает. На вокзале он боялся открыто хватать Криса за руку, хотя очень хотелось, поэтому на выходе попросил шепотом подержать его ладонь пару мгновений, пока никто на них не смотрит. Меня бы это успокоило, и я уже достал Минхо… Крис рассмеялся и сказал, что здесь можно держаться за руки открыто, без опаски. «Даже парням?» — удивленно ахнул Хенджин, и Крис положительно кивнул. Хенджин покраснел ушами, осмотрелся по сторонам, взглянул на руку Криса и покраснел пуще прежнего, краснота дошла до шеи. Крис по-доброму усмехнулся, обхватив тонкие длинные пальцы своими.              В груди вспыхнуло пламенем. Хенджин так боялся сжать его руку в ответ, что некоторое время просто смотрел, как пальцы Криса держат его, как Крис со спокойствием идет до нужной машины и что-то при этом рассказывает Минхо, который хоть и уставший до жути, но все равно внимательно его слушающий. Хенджин смотрел на других людей круглыми глазами. Никто не смотрел на них, никто не смотрел на их замком скрепленные руки, никто не хотел их отодрать силой друг от друга. Хенджин шумно сглотнул и отвел смущенно дикие глаза, когда какой-то парень ему подмигнул. Хенджин не мог принять эту новую реальность так скоро.              Люди вокруг были цветастыми. Хенджину хотелось пялиться на них с открытым ртом. Но также хотелось и пялиться на рядом идущего Криса. Он смотрел на его профиль, кусая припухшие губы и не имея возможности отвернуться.              В машине профиль Криса казался другим, из-за падающего света. Он ложился на его нос, скулы и губы совершенно иначе, чем это было на вокзале. Более привлекательно. Более притягательно. Он видел, как Крис аккуратно дышит и его губы изгибаются в полуулыбке, как появляется ряд зубов, как ямочки проступают на мягкой коже и как появляются складочки на лице. Крис ему что-то говорит.              Хенджин ловит в своей голове вопрос: «А можно ли двум парням целоваться в этой стране?». Отворачивается и смотрит на Минхо, что уснул моментально, стоило его голове встретиться с подголовником. Почему-то смотря на профессора Ли, у него не возникает желания рассматривать его нос с забавной родинкой и губы… Наверное, потому что он все еще для него профессор Ли, хоть и тот попросил обращаться к нему менее формально. Тогда Хенджин смотрит на друга Криса. Морщится, когда друг Криса смотрит на него в ответ не особо дружелюбно, бросает резкий взгляд на их скрепленные с Крисом руки и цокает. Нет. Точно нет. Хенджину он не нравится. Хенджину кажется, что будь этот парень в КНДР, то был бы стукачом. Хенджин кивает самому себе в подтверждение.              Хенджин чувствует странное ощущение безопасности в чужой стране, в чужом городе, где у него ничего и никого нет. Хенджин чувствует, как ничего не мешает ему вздохнуть полной грудью и закричать. Хенджину думается, что если он так сделает, то кто-то встанет рядом и закричит тоже. Явно ощутимое счастье разбегалось по его уставшему телу, раскачивало мягко и завлекало. Хенджин засыпает в машине с улыбкой и чувством, что он наконец-то там, где и должен быть. В том месте, где его всегда ждали. В месте, что было предназначено для него. И это не какое-то конкретное место. Это просто место рядом с Крисом, с журналистом, что перевернул его жизнь.       Хенджин отчаянно застонал, как только узнал, где им придется пожить некоторое время с Минхо. Он канючил и почти плакал от досады, стоило другу Криса присесть в идиотском полуреверансе и указать руками на многоэтажный комплекс. Хенджин тогда подумал, что трудовые лагеря у них на родине выглядят почти так же… Ну только у них не такие новые заборы, совершенно не доброжелательная охрана, здания разваливаются и хочется покончить жизнь самоубийством при одном только взгляде на это проклятое строение. Нет, Хенджин явно преувеличивает и сейчас закатывает истерику от бессилия.              Из-за накопившейся усталости и тревожности, что жутко завязанным комком поселилась у него в сердце, он не чувствовал себя в полном порядке. Он не спал некоторое время в привычном тепле и безопасности, не ел что-то сытное. Он питался кожей на губах, надеждой, что их с Минхо не отправят обратно, и своими нервными клетками. От того, что покупал Минхо, его тошнило, переживания сжимали его желудок и ничего не лезло в рот. Хенджин точно был не в порядке, и этот комплекс должен был ему помочь.              Комплекс выглядел странно, но красиво. Располагался среди заросших плотными лесами холмов и рисовых полей. Крис сказал, что это похоже на детский лагерь, но для взрослых.              — Это для беженцев, — поправляет Феликс и вскидывает брови, когда Хенджин дергается. — Для северокорейских беженцев. Тут вам помогут и покажут, как жить по-южнокорейски за три месяца.              — Три месяца?! — вскрикивает Хенджин, пугая Минхо рядом, тот слегка потерялся в своих мыслях.              — Нас точно не отправят обратно? — спрашивает Минхо все еще хриплым ото сна голосом и смотрит на Феликса со всей серьезностью. Минхо твердо решил, что он ни за что не вернется в Северную Корею, и, если эта блондинистая рожа с веснушками решила их обмануть, он при всей своей толике адекватности и крошке сил готов свернуть ему шею голыми руками.              Феликс вытягивает руку с оттопыренным мизинцем. Хенджин хочет плюнуть ему в лицо, но вместо этого обращается к Крису.              — Ты вернешься за нами потом?              Крис тоже оттопыривает мизинец, глупо улыбаясь глазами и уголками его очаровательных губ. Хенджин тяжело вздыхает, не особо довольный обстоятельствами, в которые он попал.              Протягивает свой мизинец в ответ.

***

      — Давай сфотографируемся, — Хенджин поправляет отросшие волосы, пропуская их меж пальцев. Он запрокидывает голову и пытается быстро придать волосам прилежный вид. Укладывает челку легкими знающими движениями.              Крис засматривается. Оглядывает непослушные длинные прядки, что лезут прямо в лицо, и пальцы с кольцами — Крис узнает в них те самые, что он выбирал специально для Хенджина. Рубашка у него мятая и с одной стороны вылезла из-под синих джинсов, рукава закатаны, и верхние пуговицы расстегнуты. Но Крис все равно считает, что Хенджин выглядит потрясно, невероятно, обаятельно, красиво… Хенджин выглядит счастливым и свободным.              Три месяца в комплексе пошли ему на пользу. В глазах не читается тот громадный страх всего, и слезы не затмевают переливающийся на солнце янтарь в радужках. Хенджин вытянулся и выпрямился — ничего не склоняло его к земле, значок носить не нужно. Создавалось впечатление, что Хенджин расцвел, стал лишь краше и прекраснее. А, может, Крис просто по нему скучал. Скучал так сильно, что приезжал почти каждые выходные, раздражал всех работников комплекса своими постоянными расспросами про недавно поступившего беженца. Крис скучал и сейчас не мог поверить, что теперь Хенджина можно пригласить в кафе, в ресторан, да даже просто к себе в гости, в конце концов. Крис не сразу вспомнил про интервью. Крис сразу вспомнил про ресторан, в который он хотел сводить Хенджина и Минхо.              — Ты не хочешь фотографироваться? — с заметной грустью спрашивает Хенджин, аккуратно касаясь руки застывшего на месте Криса.              Крис смотрит в смутившееся лицо напротив. Хенджин теперь совсем не походит на северокорейца. Только диалект Пхеньяна его выдает: у Хенджина обрубленные гласные и резкое, почти грубое произношение. Крису нравится.              — Хочу.              Фотоаппарат щелкает, и Хенджин тут же бежит смотреть на результат. Он искрится, рассматривая фотографию, тычет пальцем в экранчик и говорит, что нужно будет распечатать и повесить в рамку. Хенджин просит приблизить их лица и мягко смеется, указывая на новый цвет волос Криса. Он сравнивает цвет в жизни и на фото. Тянет пальцы к горящим коротким прядкам и нежно оглаживает челку, перебирая ее. Ладонь перехватывают и подносят к щеке. Хенджин смущается сердцем, но ладонь не одергивает, лишь аккуратно давит на нос большим пальцем и любуется тем, как ямочки проявляются на чужих щеках.              Пока они едут к Крису домой, Хенджин не знает, что и рассказать. Про комплекс он все уже рассказал в те разы, когда Крис приезжал на выходных. Хенджин чувствует острое желание что-то сказать, все бросает неуверенные взгляды в сторону и не решается разомкнуть тишину в салоне. Сердце заводится лишь сильнее, стоит Крису вопросительно вскинуть брови — он заметил.              — Все в порядке?              — Да, просто меня все еще многое удивляет… — и врет и нет.              — Да ты что? — с безобидной издевкой тянет Крис, хитро улыбаясь. — То есть, если я дам тебе свой телефон, то ты как ребенок его будешь рассматривать?              Хенджин фыркает. Крис лишь посмеивается.              — Я не ребенок. И не был им, когда ты нас вытащил с Минхо… — признаться, Хенджина порой расстраивало отношение Криса к нему. Чрезмерная забота. Хенджин понимал, почему он ее получал — он в ней остро нуждался, но Хенджин также остро нуждался в поцелуях. Быстро переводит тему, чтобы не расстраивать себя сильнее. — Кстати, почему он раньше уехал из комплекса?              — Не раньше, — Крис виновато прикусывает щеку изнутри, подбирая слова. — Он уехал ровно в срок, его забрал Феликс. Я просто был занят и не мог тебя забрать, прости.              — Но я мог сам уехать?.. — больше спрашивает, нежели утверждает.              Крис не может уловить чужое настроение и это начинает его нервировать.              — Мог, — кадык дергается.              — Знаешь, — Хенджин поворачивается туловищем к Крису и внимательно смотрит, — мне ничего не сказали про то, что я свободен, вот твои документы, накопленные вещи, проваливай. Я продолжал жить в комплексе, пока ты меня не забрал. Ты им что-то сказал?              — Сказал.              — Что сказал? — Хенджин смотрит так, будто уже знает все ответы Криса наперед и сейчас просто издевается. Ну нравится ему смотреть на Криса, незнающего чего ожидать.              — Сказал, что ты поживешь какое-то время у меня, поэтому я приеду и заберу тебя, — готовится к самому худшему исходу и почти зажмуривается, когда Хенджин прыскает со смеха. — Что смешного?..              — Нам предлагали помощь с жильем, — улыбается Хенджин довольно, опираясь виском на подголовник сиденья. Ремень немного жмет из-за неудобной позы. — Но ты решил, что я буду жить у тебя, — улыбка становится шире, когда как сердце Криса сжимается с каждым словом сильнее, прячась в крепкой хватке длинных пальцев с кольцами. И когда только Хенджин успел завладеть его сердцем?              Крис молчит. Хенджин все хихикает.              — Может, ты уже признаешься! — смеется он не сдерживаясь.              Крис резво останавливает машину, паркуется на обочине, включая аварийку. Грудь вздымается от глубокого вздоха, мысли, как и воздух, собираются вместе и выпускаются в салон авто.              — Я привязался к тебе, — сжимает руль сильнее. — И мне страшно тебя отпускать. Я не хочу отпускать тебя. Не хотел отпускать и три месяца назад, но тогда были совсем другие причины. Сейчас… Я думаю, нет, я чувствую, что ты мне нужен. Я не вижу в тебе ребенка. Прости, что заставил тебя думать именно так, просто… Не могу поверить, что ты заставил меня расколоться так скоро, — потерянно смотрит на притихшего Хенджина.              — Могу я тебя поцеловать? — пальцы неуверенно тянутся к защелке ремня безопасности и останавливаются.              Крис лишь обессиленно кивает, не веря своим ушам. Ремень отбрасывается в сторону двери — в груди все сжимается. Хенджин сглатывает вязкую слюну и медленно приближается к чужим губам. Трепет пробивается сквозь сердце и пускает корни в желудок, когда он встречает своими губами губы Криса. Они мягкие и слишком нежные — Хенджин пугается новых ощущений, но продолжает неуверенно напирать, прикрывая глаза. Толкается больше интуитивно и целует со всем накопившимся желанием. Крис на поцелуй отвечает бережно. Тянется к чужому лицу, обхватывая чужие губы своими. Чувствует, как пальцы с прохладными кольцами притягивают его ближе к себе, мягко ведут по линии челюсти.              Хенджин много раз представлял их первый поцелуй, но почему-то не мог представить, что целовать чужие губы, губы Криса будет настолько крышесносно. Он теряется с переполняющих его эмоций, что скачут безбожно в голове, мешая разумным мыслям всплывать на поверхность; они были сейчас и не нужны. Хенджин мог думать лишь о том, что мягкие губы Криса исключительно в его распоряжении, и он может целовать его столько, сколько захочет. Он перехватывает инициативу в поцелуе, становится настойчивым и нестерпимым — они сталкиваются зубами. Крис посмеивается в поцелуй и отстраняется, напоследок легко чмокая в припухшие губы.              Хенджин потерянно разлепляет глаза и облизывается, фантомно ощущая чужие губы, сминающие в нежности его.              Крис выруливает на дорогу.              — Хочешь посмотреть на мой южнокорейский паспорт? — вдруг начинает Хенджин мягко и даже как-то непривычно, отчего Крис испуганно на него косится, не веря своим ушам. — Ты заметил! — хлопает в ладоши и восторженно смеется. В комплексе его научили открыто смеяться.              — Ты говоришь на сеульском диалекте. Скажи еще что-нибудь, — Крис чувствует себя идиотом, но слушать Хенджина, говорящего совершенно иначе, было до жути приятно.              — Мы обязаны много целоваться и обниматься, потому что это то, чего я хочу сейчас больше всего на свете, — мечтательно говорит он. — А еще я хочу поступить в университет на какую-нибудь творческую специальность. В комплексе сказали, что мне могут помочь с этим, и я не собираюсь отказываться.              Местами Хенджин фальшивил, возвращаясь на пхеньянский резвый диалект. Но Крису, признаться, это нравилось. Это делало Хенджина Хенджином. Он был особенным, по крайней мере в глазах Криса. Крис слушал внимательно скачущую речь, смакуя каждый его звук и довольно улыбаясь. В груди приятно теплело от будущих планов Хенджина, хоть и некоторые были откровенно бредовыми и несерьезными.              Хенджин хочет попробовать накрасить ногти и просит Криса подарить ему черный лак, в другие цвета он красить пока что боится. Он хочет купить рубашку ярко-розового цвета и пойти в ней гулять. Хенджин проводит по отросшим прядкам и говорит, что мечтает отрастить их еще, правда он не думал, что длинные волосы так часто лезут в лицо.              Он громко хохочет и просит Криса его телефон, чтобы показать ему, чему его научили в комплексе и как он уверенно серфит по интернету. Только Хенджин теряется, когда видит незнакомые ему приложения, с разрешения заходит в них и с широко раскрытыми глазами листает, видя навороченный интерфейс впервые.              Хенджин со странным трепетом гуглит про Северную Корею и вздыхает. Открывает одну статью и чувствует, как грусть обволакивает его, опуская широкие лапища ему на плечи. Выключает телефон и отдает его обратно.              — Скучаешь? — Крис осторожно кладет ладонь ему на колено, и Хенджин обводит его фаланги.              — Не совсем, — честно признает он. — Скучаю по маминому взгляду и редкой папиной похвале, а еще по шуткам Чонина, но не по стране… Я ненавижу свою страну… Ох, кажется, еще я скучаю по Минхо. Когда мы сможем с ним увидеться?              — Сегодня вечером, — подмигивает Крис, радуясь тому, что запланировал ужин.              Сегодня вечером они не идут в любимый ресторан Криса, они лишь все собираются у него на кухне. На маленькой кухне толкаются плечами: каждый пытается помочь хозяину, что с боем вырывает салат из рук покрасневшего Минхо и в моменте пытается оттолкнуть Хенджина ногой от выпивки, слишком манящей для его любопытного носа. Феликс у входа лишь посмеивается — он притащил алкоголь. Хенджин наигранно дуется и, натянув глубокую печаль на лицо, плетется в гостиную, а за ним и Феликс, не особо горящий желанием помогать другу, да и Минхо там активный помощник, несмотря на все протесты со стороны.              Тот отдает салат с пыхтением и испариной на лбу, но тянется к мясу лопаткой, которую успел подхватить со столешницы. Чистой ладонью упирается Крису в лицо и давит, совсем, как на наглую кошачью морду, прилагая все усилия, чтобы отодвинуть Криса от себя и мяса.              Крис что-то бурчит в маленькую ладонь, заставляя Минхо покрыться мурашками и резво притянуть руку к груди. При этом глаза его округлились и испуганно покосились. Мясо осталось без внимания. Крис мгновенно хватается за этот шанс — двигает оторопевшего Минхо плечом с легким, даже детским смешком и аккуратно перехватывает лопатку, касаясь чужих пальцев.              У Минхо позвонки покалывает от все еще ощущаемого чужого шепота, и неловкость лишь сильнее наседает на него. Он потерянно смотрит на то, как Крис уверенно управляется с мясом, и не знает, куда себя деть и чем занять.              Ощущение ненужности не покидает его с самого прибытия в Южную Корею. У себя на родине, хоть и деспотичной, совершенно некомфортной для проживания для себя, он был нужен, он был частью системы. Здесь же, в новом месте, совершенно ином, система обходилась и без Минхо. И Минхо это расстраивало. Принять то, что здесь ты можешь жить для себя и исключительно в свое удовольствие, было чем-то невероятным.              Минхо плюхается на диван, что в гостиной. Там свободно развалился Феликс, тот расспрашивает Хенджина о комплексе и, кажется, немного издевается над ним, когда оказывается, что Хенджин чего-то еще не знает. Задорно гогочет от того, что Хенджин не умеет пользоваться электрошашлычницей, которую на днях купил Феликс себе домой. Минхо думает, что электрошашлычница это полная хрень, а еще то, что Хенджину адаптация далась легче… Наверное, из-за возраста… Да и желание у того сбежать было намного крупнее и шире желания Минхо.              Минхо вмиг чувствует себя ужасно жалким. Он не может просто взять и устроиться сейчас в любой университет в Сеуле, просто взять и начать преподавать. Он ведь некоторые всеизвестные факты из истории мира узнал сам совсем недавно. Минхо еще и чувствует себя глупым. Он хочет быть полезным, совсем, как три месяца назад. Хенджин остро в нем нуждался, цеплялся мертвой хваткой и не выпускал. Хенджину требовалась его поддержка и забота, и Минхо ее оказывал, он чувствовал себя счастливым, когда Хенджин сердечно его благодарил и крепче хватал за руку. А сейчас Хенджин крепко хватает за руку Криса. И Минхо совершенно не знает, что ему делать дальше в стране, в которой никому не нужен. В какой-то момент Минхо ловит себя на мысли, что он жалеет…              — Ты в норме? — тормошит его Феликс, когда надутые губы Хенджина ему наскучивают.              Минхо чуть не дает тому в нос от внезапного нарушения его личного пространства.              — Оу, прости! — Феликс бархатно смеется. — Просто ты задумался и не слышал меня, а я, между прочим, пытаюсь с тобой разговаривать.              — Разговаривать о чем? — выгибает бровь Минхо.              В отличие от Криса, Феликсу пхеньянский диалект бил по ушам. Он казался ему чересчур грубым и властным. Сеульский диалект намного мягче, певучее, он плавно затекает в уши, лаская барабанные перепонки. Феликс не знал, что Минхо может плавно затекать в уши, а сейчас использует свой родной диалект для защиты.              — Я нашел для тебя работу, — несмотря на выражение лица напротив, в котором открыто читалось: «Выкинь что-то тупое, и я тебе врежу», Феликс подмигивает Минхо.              И почему-то это работает. Минхо усмехается, мгновенно смягчаясь. С искренним любопытством спрашивает про работу на сеульском диалекте, удивляя и сражая Феликса наповал. Тот аж заикается и просит Минхо повторить, и еще, и скажи вот это, пожалуйста… Твою мать! Как это возможно!              В груди селится недетский такой интерес к профессору Ли из Пхеньяна, Феликс активно рассказывает ему про работу, пытаясь максимально заинтересовать того, совершенно не обращая внимания на хохот со стороны Хенджина.              Хенджину думается, что Феликс смешной. В том плане, что сам мгновением ранее глумился над тем, как Хенджин растерянно хлопает глазами во время объяснения работы некоторых механизмов в мире, о которых не знает ни один северокореец, потому что такая роскошь им недоступна даже за все деньги мира, а сейчас растерянно хлопает ресницами именно Феликс, потому что о, господи! Минхо разговаривает на двух диалектах!              Хенджин сквозь свой смех слышит, как Феликс говорит что-то про центр по защите или поддержке беженцев из Северной Кореи… Не особо вдается в подробности, но думает, что Минхо такая работа понравится. Минхо для полного счастья необходимо чувствовать себя нужным, важным; он это просек еще в ржавой машине, на которой они ехали по Китаю.              Где-то в глубине души, в потемках, Хенджину жаль, что ему больше не нужен Минхо. Жаль, что он так переобулся и повис на шее Криса… Но разве это не было очевидно с самого начала? Хенджин как-то измученно вздыхает.              В этот момент заходит Крис, на которого никто из его гостей не оборачивается и не встречается улыбкой. Крис театрально закатывает глаза, очень, кстати, специфично, со звуковым сопровождением — в виде цоканья, но никто и этого не подмечает. Минхо увлеченно спрашивает про новую работу, а Феликс также увлеченно ему отвечает с горящими глазами. А Хенджин… Хенджин погрузился в себя, на нем практически висит табличка «Вернусь нескоро».              — Когда пойдем прокалывать уши? — Крис незначительно цепляет пальцем мочку чужого уха. Хенджин почти подпрыгивает на месте и запрокидывает голову. Крис ему невинно улыбается, извиняясь своей ямочкой на щеке. Хенджин принимает это и льнет головой к чужому торсу. От футболки пахнет мясом. Живот скручивает от голода. Хенджин чуть не теряет ход их незамысловатого диалога, что еще не успел даже толком начаться.              — Да хоть завтра, — выдает он легко.              И правда. Завтра Крис ведет его прокалывать уши.              Спать на боку невыносимо и нестерпимо, когда украшения на свежих проколах случайно цепляются за одежду, но так захватывающе! Захватывающе смотреть на себя в зеркало, любоваться красивейшими сережками на ушах и понимать, что твои мечты начинают воплощаться. Это не сон, новенькие серьги на ушах болью отдаются в мочках, расползаясь порой до висков.              Все маленькие хочушки пхеньянского парнишки становились реальностью, в которую Хенджин не мог поверить до конца.              Крис делает для него практически все необходимое: терпеливо объясняет правила этого свободного и высокотехнологичного мира, улыбается так тепло и всегда подхватывает его ладонь в свою, крепко сжимая. А Хенджин, в свою очередь, из себя лезет: пытается не казаться дикарем, потому что все-таки его еще многое удивляет и восхищает. Все такое новое, современное и притягивающее к себе. Хенджину хочется тысячу и один вопрос задать, чтобы узнать получше, поподробнее о том, о сем и об этом. Сердце бьется быстро, и волнение охватывает, когда он видит то, о чем ему рассказывали в комплексе — это я знаю, на картинках видел! В такие, казалось бы, светлые и радостные моменты ощущение неполноценности накрывало особо сильной волной. Хенджин понимает, почему ему рекомендовали посетить психолога.              Пока что вместо психолога разговаривает с Крисом, жмется и ожидает полную, тотальную поддержку, какой-то частью понимая, что так много требовать он не имеет права. У Криса свои проблемы в жизни, на работе, о которых он не говорит, даже если Хенджин спрашивает, даже если Хенджин полон энергии и готов поддержать, обнять, поцеловать в щеку, прижаться и сказать, что и он может быть для него подушкой, опорой… Крис отмахивается и улыбается, переводит тему и предлагает заняться чем-нибудь более веселым. Крис говорит, что все в порядке, а сам по ночам сидит за ноутбуком. Сгорбившись, печатает что-то без остановки, стирает и снова печатает, хлебает кофе, иногда энергетики, иногда на столе мелькают совсем иные бутылки и баночки, и обязательно возвращается к клацанью по клавиатуре. Хенджину страшно за него.              — Крис, — длинные пальцы клацают по плечу, и уставшая спина дергается. Крис снимает наушники и даже улыбнуться не может. Глаза того припухшие, желающие прикрыться часов на двадцать. — Чем ты все занимаешься ночами?              — Работаю над мелкими статьями, — монотонно отвечает Крис.              Это совершенно другой Крис. Не тот, что улыбается ему ямочками.              — Но Феликс рассказывал, что ты занимаешься более важными делами… — Хенджин тушуется, не зная, как правильно подобрать слова, чтоб не обидеть. — Или это и есть важные дела?..              — Раньше, — потягивается Крис, поскрипывая костями. — После командировки в твой город меня чуть не уволили. Феликс выбил мне сделку, так что теперь я вожусь со стажерами и работаю с мелкими статьями.              То, как Крис об этом рассказывал, было больно слушать. Хенджин с грустью привалился у кресла, головой упираясь в чужое бедро. Пальцы, что почти приросли к буквам, быстро примкнули к спутавшимся прядям. Хенджину отчего-то стало совестно.              — Ты не виноват, — в спешке добавляет Крис, быстро распознавая причину чужого затишья.              Хенджин ждет продолжения, пялясь куда-то в темный угол: стена, еще стена, тишина, Крис молчит, потолок, закрылся… Тревога, которую узловатые пальцы раньше разгоняли хаотичными и при этом странно четкими движениями, начинала усиливаться как раз таки из-за этих самых узловатых пальцев. Они крутят волосы на себе с некоторой нервозностью и нерешительностью. Хенджин это чувствует.              — Крис, в чем дело? — движения прекращаются. Тон Хенджина впервые режет. Режет сердце. — Скажи мне правду, не сломаюсь. Я родился в аду и жил там. Ты думаешь, что причинишь мне боль, если скажешь? Ты причинишь ее, если не скажешь, что с тобой творится. Ты мне небезразличен и это так очевидно… — вздыхает, выпуская все до капли. — Сейчас я хочу узнать, что тебя тревожит, и поцеловать.              Пальцы Криса спускаются к подбородку и очерчивают его.              — Когда я согласился помочь тебе, я видел в тебе возможность подняться, — Хенджин накрывает его руку своей. — Я думал о том, какая же бомбическая будет статья, как ее будут все обсуждать и какой гонорар я получу за нее. Ведь твоя история… Это что-то за гранью, тем более с моим стилем и умениями преподносить, — он запинается, ерзая на стуле. — Мне стыдно, Хенджин, — свободной рукой трет глаза и спускается к губам, словно пытаясь себя заткнуть. — Ты меня тронул, но не сказать, что я был готов ради тебя на все, как сейчас… В какой-то момент ты начал занимать мои мысли не только, как возможность и материал, но и как просто парень из Пхеньяна, Хван Хенджин с удивительно печальным взглядом, короткой забавной стрижкой, родинкой под глазом, слишком пухлыми губами и очаровательным смехом, что я услышал мимолетом.              Если раньше в груди Хенджина цвела надежда, то теперь ее место заняла привязанность с красивыми тончайшими лепестками и утонченным бутоном. Ее укрепляла симпатия, что теплом отдавалась в груди. От слов Криса хотелось сжаться в горячий комок. Его слова попадали точно в грудь, меж ребер пробивались к бьющемуся сердцу. Хенджин старался держать лицо, но улыбка тянулась слишком уж искренне и чисто.              — Когда я приехал в Сеул, я долго думал о тебе, Минхо и статье. И в итоге решил, что не могу использовать тебя. Не хочу делиться тобой со всем миром.              Хенджин не выдерживает, поднимается и тянется к чужим губам, садясь на бедра. Незнакомые ему ощущения ложатся полотном, будоражат и даже пугают. Тело не слушается и реагирует совершенно по-новому — неожиданно и незнакомо. Его потряхивает. Хенджин в обрисованных руках дрожит. Целует с придыханием, отрываясь и вновь воссоединяясь. Тычется носом напоследок. То, что рвет изнутри, должно быть высказано.               — Был уговор, — шепчет он, восстанавливая дыхание и елозя руками от плеч к шее. — Ты должен взять у меня интервью. Я хочу этого. Хочу рассказать свою историю. А потом ты напишешь статью или сделаешь видео или еще чего-нибудь, опубликуешь, и мы с тобой напьемся, будем орать песни, гулять всю ночь и целоваться на площади. И ты обязательно спросишь меня, хочу ли я стать твоим парнем, а я скажу, что хочу, и опять тебя поцелую, потому что мне нравится целоваться с тобой. Ты понимаешь меня? — последнюю фразу произносит на английском со звучащим акцентом.              Усмехается, когда Крис вместо ответа клюет его губами в щеку, закрывает глаза и прячется где-то в уголке шеи и плеча.              Стена, еще стена, тишина, Крис молчит, потолок, открылся.       Длинные розовые волосы закручиваются в быстрый неаккуратный пучок, прядки выпирают отовсюду, но выглядит привлекательно. Крис скрытно поглядывает на Хенджина, устроившегося на диване, пока достает из рабочей сумки диктофон, блокнот и ручку.              — Обещаю на видео-интервью встать пораньше, — сонно бурчит Хенджин, поднимая одну руку, а вторую кладя на сердце. — Ты готов?              — Это я должен тебя спрашивать, — сияет улыбкой, не имея возможности даже наигранно надуться. Хенджин напротив очаровательно дует губы и нос, совсем как хорек. Крису ужасно хочется заправить выбившуюся прядку за ухо с очередным новым проколом.              — Я многому от тебя научился, — он подмигивает, и уголок его губ подпрыгивает. Крис считает это забавным.              Однако работа есть работа. Он меняется в лице после глубокого вздоха. Хенджин тоже принимает серьезный вид, прикрывая глаза и погружаясь в себя, в свои воспоминания, что он спрятал в пыльный ящик с ржавым массивным замком; он вскрывает его отмычкой, ведь ключ давно выбросил в Ханган.              Из ящика лезут тени прошлого: они тянут вязкие черные руки с изуродованными пальцами, касаются тонкой лодыжки Хенджина, пытаясь обхватить и оставить след, пытаясь обхватить и затащить обратно. Лица спрятаны за толстым слоем чернил — Хенджин не может никого опознать, лишь начищенные до блеска значки с великими вождями сверкают, бьют по глазам. Хенджин все еще может пересказать биографию каждого, это то, что выжжено у него на подкорке.       Пространство вмиг сжимается: потолок, стены, пол начинают двигаться, опасно съезжаться и давить. Раздается яркий треск, и Хенджин начинает беспокоиться, как бы его новая реальность не сломалась под тяжелым гнетом воспоминаний. Тени что-то шепчут, сначала слабо, совсем тускло, но постепенно заполняют все вокруг, и поднимается бьющий гул.

ПРЕДАТЕЛЬ! ПРЕДАТЕЛЬ! ПРЕДАТЕЛЬ!

      Треск повторяется. Хенджин не слышит свое сердце, прижимает ладонь — значок отдает таким холодом, что кожа на миг прилипает к нему. Пытается торопливо сорвать значок с одежды — острая игла впивается в палец, боль вспышками расходится по телу.              В рокотании он узнает голос матери и отца, голос преподавателей из университета и одногруппников, таких же потерянных, как и он пару месяцев назад, голос Чонина — все они шепчут одно. Тянут его на себя своими уродливыми лапами, ненавидят его и считают предателем. Мерзкие тени пережимают ему горло, наседают, угрожают, притесняют, садятся на грудь. Ребра трещат. Крики заполняют его голову, глумления усиливается. Хенджин чувствует, что не справляется.              Раскрывает покрасневшие глаза и хватает ртом воздух, сжимая подушку в руках с силой. Никакого ящика, никаких теней. В квартире Криса приятная тишина, и сам Крис, обеспокоенный, протягивающий ему стакан с водой. Хенджин отмахивается и указывает на диктофон, просит его включить дрожащим голосом.              — Меня зовут Хван Хенджин, я северокореец из Пхеньяна. Сегодня я собираюсь рассказать вам всю правду.