Инотропный

      — Повтори, что ты сказать, Баро. — произнесла Баваль обескровленными губами. Её руки нервными движениями разглаживали цветастую шаль, накинутую впопыхах. За столом воцарилось молчание. Юноша отпил воды из потрескавшегося стакана, немного помолчал, собираясь с силами, пока, наконец не нашел самый короткий ответ:       — В кабаке была драка. Он убил человека, dej. — сказав это, Баро уронил голову на руки и горько заплакал. Будучи младшим ребенком, он всегда выступал миротворцем в ссорах между матерью и старшим братом. Он имел редкий дар всегда находить слова, чтобы утихомирить сварливую Баваль и импульсивного Лексу. Именно эта горячность вскоре будет стоить брату жизни, и с этим ничего нельзя было поделать, как ни крути. К сожалению, цыганам всегда относились с презрением и настороженностью, а уж если кто-то из табора оступился и был пойман, то до справедливого суда он, как правило, не доживал. Конечно, цыгане, в большинстве своем, не работали, а промышляли воровством, но, можно подумать, что вокруг все, как один — исключительно законопослушные филантропы-англиканцы. Люди предпочитали не думать, что из-за укоренившихся в обществе стереотипов, ни один цыган не мог найти работу, поэтому ему приходилось воровать и быть презираемым теперь уже за реальные грехи.       — Ты видеть его? Ты говорить с ним? Отвечай!       — Я пошел искать его после драки с доктором. Мне пришлось обойти почти все кабаки в округе, а когда я пришел в «Черную лошадь», Сэм рассказал, что беспорядок в трактире учинил Лекса. Несколько часов назад он пришел туда злой, как дьявол. Весь вечер он сидел один за стойкой, много пил, кричал и бил себя, а затем неожиданно набросился на пианиста и разбил о беднягу все стулья. Констебли увезли его почти сразу же. Я не успел, dej, я не смог остановить его! Боже, за что ты так наказываешь нас?       — Где его держат? — цыганка до последнего игнорировала очевидное.       — Ньюгейтс. Завтра днём казнь. — тишину разорвал женский плач.

***

      Когда Лекса открыл глаза, на него свалилось осознание полнейшей беспомощности своего тела. Если вчера идея выпить в кабаке вызывала у него только положительные эмоции, то сейчас он осознал, что это была большая ошибка. Сквозь боль от похмелья и доброго десятка синяков, он почти поднялся на ноги, когда понял, что закован в кандалы. Сидя на холодном полу в самом углу, он наблюдал, как пятнадцать его сокамерников дрались за горсть грязной соломы, а один из самых возрастных заключенных вовсю отплясывал на полчищах вшей, чьими трупами была усыпана вся камера. Условия содержания были не самыми лучшими, но за столько лет скитаний по Англии, Лекса успел побывать, более чем, в десяти долговых тюрьмах. В большинстве своем, его туда отправляли за долги в кабаках, и через неделю-две выпускали, потому что приходила Баваль и приносила деньги. Стоит ли говорить, что со временем, с ее рук и шеи исчезло все золото, в то время, как количество морщин увеличивалось с завидной регулярностью. Лекса порой ненавидел себя за то, что приносил матери страдания, и после освобождения всегда старался вести размеренную жизнь: лучше выступать, больше тренироваться, реже выпивать, но этого настроя хватало на неделю — не более. И вот, он снова в казенном доме, среди плесени и крыс, размышляет о том, кто его отправил сюда и когда его освободят. Неужели это Сэм сдал его вчера констеблям? Лекса до последнего не верил в то, что владелец трактира в какой-то момент вышел из себя и решил таким способом вытрясти из должника деньги за выпивку. Учитывая то, что акробат не до конца помнил вчерашний вечер, ему было трудно восстановить мало-мальски логичную и правдоподобную картину произошедшего. Для начала необходимо понять, где он находится и, по возможности, поговорить с сокамерниками. Разговор, однако, не клеился: все, как один, не обращали внимания на Лексу и его попытки пустить в ход свое цыганское обаяние. Часы тянулись в полнейшей тишине, прерываемой лишь топотом стражников и воплями новоприбывших заключенных. Обстановка начала давить на виски, и мужчина почувствовал, что что-то очень важное происходит в этих стенах, что-то настоятельно укрывающееся от его понимания. Когда за Лексой пришли стражники, он был рад, но эта радость быстро сменилась полнейшим недоумением, когда мужчину повели в какую-то комнату, полную людей и посадили за трибуну напротив огромного зеркала.       — Лекса Илир, вы обвиняетесь в убийстве Дэвида Льюиса — пианиста, который работал в трактире «Черная лошадь».       — Но я ничего... — Лекса не узнал голос, которым он говорил. Акробат изо всех сил пытался проснуться, прогнать этот липкий морок, но, к несчастью, его глаза уже четыре часа как были открыты.       — Свидетели подтвердили, что вчера в девять вечера вы избили мистера Льюиса, и он умер на месте, не дождавшись врачебной помощи. Вам есть что поведать суду и присяжным? — прокурор не дал ни малейшей возможности для передышки. Его обвинительный взгляд, с которым он, наверное, родился, пробежал по лицу подсудимого и с долей сожаления отметил, что молодой цыган непокорно красив, статен и горяч. Что бы подумали люди, если бы узнали, как с упоением фантазировал об этом недоступном теле блюститель закона? Пожираемый похотливыми глазами Лекса, поежился, выходя из оцепенения, и предпринял попытку оправдаться.       — Да, я был вчера в трактире. Я сидел в углу и пил себе спокойно. Потом я заснул. Проснулся я уже в камере. Больше ничего не помню. — карие глаза смотрели на всю эту суматоху вокруг трибуны, и неожиданно взгляд акробата упал на свое отражение в зеркале. Лекса поймал себя на мысли, что он не видит себя прежнего, не узнает того, кто сейчас перед ним. Осунувшееся, опухшее лицо с недельной щетиной, грязная рубашка, спутанные волосы, потертые штаны и погасшие, мертвые глаза, полные едкого дыма слез. Он выглядел не как гордый сын своего народа, не как любимый čhavo и веселый pral, но как самый непутевый в таборе цыган, позор на челе рода. Увиденное поразило акробата, и он уронил голову на грудь, не в силах слушать тот осуждающий голос Баваль в своей голове. Он, как и все цыгане, пытался выжить: воровал по мелочи, иногда дрался за себя и своих, работал, где придется. Если же он вчера и вправду совершил убийство, то, по старинным обычаям, собрание уважаемых цыган табора вынесет свое решение и объявит его семью «магардо». Какой позор, Devla, почему он просто не утопился от ревности?       — Вы признаете себя виновным в убийстве мистера Льюиса?       — Нет.       — У вас есть свидетели, которые бы подтвердили, что вы невиновны?       — Нет. — логичное продолжение фразы: «Я один.» так и не было высказано вслух. Как экзистенциально и, по-своему, правильно звучат эти два слова в стенах Ньюгейтс. Судья устало потер переносицу, откладывая в сторону перо и бумаги:       — Суд готов выслушать свидетелей обвинения.       Дальше все было, как в тумане: несколько пьяниц из трактира подтвердили версию прокурора и подробно рассказали о преступлении, в которое, с каждым разом, акробату верилось все труднее. Лекса сидел, не двигаясь и не реагируя на вопросы суда. Его плечи опустились, а сам он ссутулился на шаткой табуретке, пряча лицо в ладонях. Что теперь будет с матерью и братом? Что теперь будет с Викторией? Каково сейчас семье того парня? Противный звук молоточка завершил заседание суда, и акробат на негнущихся ногах снова вернулся в камеру. Однако, настоящей тюрьмой сейчас были его мысли.

      ***

      Площадь перед зданием тюрьмы была полна праздных зевак и родственников осужденных. Повсюду слышались вопли, крики, плач, топот копыт и скрип повозок. На огромном эшафоте стояло пять мужчин, один мальчик, судья и два стражника. Всем осужденным дали несколько минут, чтобы выслушать вердикт и пожаловаться на тугие веревки, оплетающие запястья и шею. Последним свой приговор слушал Лекса. На самом деле, он понимал, что ничего нового не узнает, и вся эта церемониальная помпезность его только раздражала.       — Суд присяжных готов огласить свой вердикт: подсудимый Лекса Илир признается виновным в убийстве Дэвида Льюиса и приговаривается к казни через повешение. Осужденному предоставляется последнее слово.       После утреннего заседания акробат несколько часов сидел в своей камере и истерично смеялся. Он до последнего не мог поверить, что его жизнь закончится на другом конце веревки, и целая толпа людей увидит его висящим в мокрых штанах. Лекса самым тщательным образом готовил себя принять смерть достойно, но, оказавшись на эшафоте, он растерял свой боевой настрой: увы, нельзя быть готовым умереть, особенно, если не готов. Он попытался разлепить пересохшие губы, но на мгновение замер, уставившись на женщину в цветастой шали и стоящего рядом с ней подростка. Зачем они пришли? Вопреки нарастающему раздражению, на душе у Лексы стало спокойнее. Как будто он снова, будучи мальчишкой, заигрался в поле с лошадьми или ускакал на речку купаться, а мама пришла за ним, чтобы забрать домой. Он хотел как-то приободрить свою семью, показать им, что не боится умереть, даже если это не так. Лекса хотел, чтобы мама, хотя бы сейчас, увидела в нем не преступника и позор семьи, а настоящего мужчину, который готов понести заслуженное наказание и не боится стоять здесь, с затянутой на горле веревкой в самом центре Лондона, который никогда не станет им родиной.       — Сегодня счастья нет, значит, завтра найдется. — эти слова Баваль говорила маленьким сыновьям, когда им нечего было есть, кроме трех почерневших картошин на троих. Эту пословицу она повторяла Лексе, когда тот видел ее побитую, оплеванную, с издерганными косами, в очередной раз вернувшуюся после поисков работы. Эти слова теперь подхватывает ветер и звенит ими, будто вплетенным в волосы монисто, только от этого звука через мгновение больше ничего не остается. Шесть тел по сигналу повисли над ямой, глазея на собравшихся сквозь надетые на голову мешки.

«Мне жаль, что я не могу побыть с вами подольше. Мама, Баро, я вас...»

***

      Джеймс застал Эрика и Баро за сборами. Огромные цветастые тюки были почти погружены на хилую повозку, в которую запрягли еще более хилую кобылу. Рядом с конем стояла Баваль и что-то нашептывала в ухо лошади. Джеймс приветливо улыбнулся и коснулся рукава цыганки.       — Добрый день, миссис Баваль. — цыганка вздрогнула и медленно обернулась на приветствие. Ее глаза были опухшими, и в них плескалась тоска. Хокинз решительно не понимал, что случилось, но одно было ясно точно: произошло что-то плохое.       — Здравствуй, Джеймс. Если ты навестить Викторию, то за ней теперь приглядывать Эрик. — цыганка собрала все свое мужество, чтобы не расплакаться и не напугать юношу. На невысказанный вопрос Джеймса она ответила очень кратко. — Мы с Баро уезжать. Навсегда.       — Разве Лекса не поедет с вами? — юный доктор не знал, что и думать: этот спешный отъезд, эти поникшие глаза, эта странная недосказанность. Может, Лекса просто решил остаться с невестой? Тогда почему за ней присматривает Эрик?       — Лексу вчера казнить...за убийство. Моего мальчика, Джеймс...моего сына! Они казнить его, повесить, на моих глазах. Мой мальчик, мой сын! О, Devla! — оказавшийся в два прыжка рядом с матерью, Баро взял ее за плечи и усадил в повозку, пока Хокинз, едва оправившийся от потрясения, копошился в саквояже в поисках успокоительного. Руки юного доктора мелко дрожали от шока, и, найдя нужную склянку с лекарством, он дал его Баваль, а, затем выпил сам. Тяжело выдохнув, он отошел вместе с Эриком на безопасное от повозки расстояние, и акробат рассказал ему историю, в которую уже второй день никто из труппы не мог поверить. С каждой минутой услышанное шокировало Хокинза все сильнее, и горькое чувство сострадания поднялось к его горлу, мешая хоть что-то сказать. Еще несколько дней назад Джеймс хотел убить Лексу, но сейчас, узнав о его казни, не испытывал ничего, кроме скорби. Если бы тогда цыган спокойно поговорил с Хокинзом, а не распускал кулаки, то недопонимания между ними удалось бы избежать, как и фатальной ошибки, стоившей акробату жизни. Что теперь будет с Викторией? Девушка, наконец, пришла в себя, благодаря тому, что Баваль тщательно следила за ее состоянием, меняла повязки и давала лекарства. Джеймс с трудом представлял, какой шок испытала факир, наконец, придя в сознание и узнав, что ее жених был казнен за убийство, а названая мать и брат уехали навсегда.       Когда пришло время ехать, Джеймс тихонько зашел в повозку, убедился, что цыганка спит, и оставил на её еле теплых пальцах прощальный поцелуй, в котором попытался выразить все, что чувствовал и не мог передать словами. Уходя, Хокинз положил в один из тюков небольшой кошелек с монетами — его последний подарок тем, кого был готов назвать своей семьей. Баро и Джеймс обменялись неловкими рукопожатиями, и, тут же, отвели взгляды. Говорить не хотелось. Прощальный взмах руки, и повозка, подгоняемая нетерпеливым извозчиком, постепенно скрылась из виду. Юноша еще долго стоял на дороге, уставившись в еле виднеющуюся на горизонте точку. Как назло, холодные порывы ветра, напоминали о себе, а Хокинз, зябко поежившись, закутался в камзол и отправился восвояси.       Этой ночью одной цыганке будет сниться ее маленький сын, что бежит к ней босиком по летней траве и ведет под узцы вороного коня.