Инотропный

      В его снах все было так просто и естественно, что проснувшись, он был готов заплакать от обиды. Именно в предрассветных грезах к нему приходил тот Джеймс, которого он запомнил в последний раз: невинный, порывистый, жаждущий, головокружительный. Доктор почти смирился с тем, что больше не увидит Хокинза, поэтому сны — все, что оставалось ему в этой жизни. В тишине глубокой ночи доктор метался в бреду на сбитой постели, а потом с головной болью и пересохшим горлом кое-как выходил к завтраку, ловя по-матерински осуждающие взгляды служанки.       — Сэр, вы неважно выглядите. — не спрашивала, а, скорее, констатировала пожилая женщина, колдуя над пирогом. Ей не нужно было знать, что случилось, чтобы догадаться, насколько повинна в этих муках любовь. Мария, так звали служанку, прожила достаточно, чтобы увидеть то, о чем Ливси никогда бы ей не поведал. При личном разговоре, доктор мог бы отшутиться или перевести тему, но за, более чем, сорокалетнюю службу в этом поместье женщина успела изучить его характер вдоль и поперек. Впрочем, более, чем сорок лет службы не продлились бы так долго, если бы эта истовая католичка не умела вовремя помолчать.       — Ничего, один лишь кусочек вашего фирменного пирога с вишней, и я буду, как новенький. Если бы я мог каждого больного и страждущего лечить вашей стряпней, то в мире отпала бы необходимость в докторах. — Ливси с благодарностью поцеловал теплые, пахнущие домом, женские руки и уселся за стол. Мария всегда знала, чем порадовать своего подопечного, даже если он уже не был тем маленьким мальчиком, который плакал над сломавшим крыло голубем и умолял отца пригласить доктора Вайса. Годы пролетели, как облака тихим водами, и теперь уже Дэвид стал уважаемым доктором, судьёй, да и просто выдающимся джентльменом. Что и говорить, Мария гордилась своим воспитанником, его силой, умом и чуткостью. Она была счастлива остаться в фамильном поместье, когда старший Ливси скоропостижно скончался от сердечного удара десять лет назад. Воистину, даже тогда Дэвид выглядел не в пример бодрее, чем сейчас.       — Ох, ну и лис. — по-доброму усмехнулась Мария, передавая доктору чашку свежего кофе и стопку корреспонденции. — Кстати, сэр, какие будут распоряжения по поводу праздничного обеда? — на этих словах Дэвид оторвался от увлекательного заголовка в медицинском журнале и одарил служанку долгим нечитаемым взглядом. — Завтра четырнадцатое августа.       — Да, я помню. Помню...       — Посему я должна знать, сколько вы пригласили гостей. — прочитав все эмоции на лице Ливси, Мария нахмурилась. — Надеюсь, вы не будете праздновать один, как в прошлом году? — женщину бросило в дрожь, едва она вспомнила, каким помятым и несчастным доктор выглядел на следующее утро после своего дня рождения. Марии пришлось силой заставлять его принять ванну и побриться. Целых три дня Дэвид не выходил из своей комнаты, почти ничего не ел, лишь сжимал до побелевших костяшек старый бинт, перепачканный кровью. Откуда взялась эта тряпица, женщина не знала, но вопросов не задавала.       — Почему же, один? Надеюсь, вы не откажете мне в чести и разделите этот вечер со мной.       — Я всегда была с вами и всегда буду. Вы же знаете, мой мальчик. — морщинистая ладонь погладила Дэвида по волосам, а голова доктора, утомленная тяжелыми мыслями, легла на грудь кормилицы. Они так и простояли еще некоторое время, каждый думал о своем, но в целом, об одном и том же: Ливси мечтал о маленьком чуде в свой день рождения, а Мария молилась, чтобы к ее мальчику жизнь, наконец-то, была благосклонна.

***

      На следующее утро доктор получил письмо от сквайра, где тот приглашал Дэвида вечером к себе на бокальчик бренди. Ливси поморщился, дочитав письмо, ведь он знал любовь Трелони к роскоши, и ему не хотелось никакого званого обеда, алкоголя и витиеватых поздравлений в свой день рождения. Еще раз перечитав постскриптум, он обреченно вздохнул, закутавшись в халат, и попытался найти хоть один повод отказать Джону в визите, но вскоре, так ничего и не придумав, решил, что легче будет просто ненадолго навестить старого друга, а к вечеру вернуться в особняк. Одетый, как всегда, со вкусом, но раздраженный до глубины души, он слонялся по комнатам в ожидании назначенного времени.       Прибыв, наконец, в поместье сквайра, Дэвид был сразу сопровожден в кабинет Трелони. Джон, нехотя, встал со своего любимого кожаного кресла и поспешил ободряюще пожать крепкую ладонь доктора, рассыпаясь в поздравлениях. Растерявший боевой настрой Ливси, лишь стоял и кивал невпопад, не переставая дежурно улыбаться. Все это продолжалось несколько минут, пока, Дэвид не услышал то, что выбило почву из под ног. Кто-то едва слышно зашевелился в кресле, что стояло спиной к мужчинам, и через мгновение стройная юношеская фигура, освещаемая пламенем камина, повернулась к совершенно ошарашенному доктору. Пшеничные волосы, как всегда, были взъерошены и ниспадали мягкими прядями на лоб, слегка закрывая лазурь этих ведьминых глаз. Ливси в неверии окинул жадным взглядом запомнившееся до мельчайших деталей лицо, и у него закружилась голова. Сделав над собой усилие, Дэвид надел маску непринужденности и попытался сказать хоть что-нибудь, но из его бедной груди не вырвался ни один звук. Сделав два шага навстречу, юноша подошел почти вплотную к мужчине. Его глаза блуждали по одежде доктора, не в силах посмотреть в пепельно-желтые омуты. Взволнованно протянув руку, собеседник, наконец, нашелся с ответом.       — Добрый вечер, доктор. Поздравляю вас с днем рождения. — взгляды, наконец, встретились, и от создавшегося между собеседниками напряжения, замолкло, кажется все живое. Доктор, отойдя от шока, ответил на рукопожатие, старательно запоминая каждую деталь, каждый звук и ощущение. Этот запах...Без сомнения, перед ним действительно сейчас стоял его...       — Джеймс, добрый вечер. Приятно снова видеть тебя здесь. Спасибо за поздравления. — оба понимали, что стоять так долго, растворившись друг в друге, было бы совершенно неуважительно по отношению к хозяину дома, поэтому доктор, на правах старшего, с великим сожалением разжал руку и устроился в кресле напротив сквайра и Хокинза. Трелони что-то увлеченно толковал про цены на вино, импорт пушнины и небольшие каникулы в Испании, но доктор никак не мог сосредоточиться на разговоре. Кажется, он чувствовал все нетерпение и весь тот жар, что исходил от тела юноши, а, может быть, это был жар доктора, получившего, наконец, свой самый главный подарок на день рождения.       — Джеймс, мальчик мой, расскажи про свою учебу в Лондоне? Я думаю, Дэвид тоже с удовольствием послушал бы о твоей жизни в столице. Верно говорю? — Трелони заговорщически подмигнул Ливси, и тот не нашел ничего лучше, чем кивнуть в ответ. Кажется все присутствующие уже смирились, что сегодня слова удивительным образом покинули всегда острого на язык доктора. Юноша отпил немного рубиновой жидкости и отставил бокал на небольшой столик, готовясь к рассказу. Влажные от терпкого вина губы Джеймса казались доктору слаще чем, горячо любимые им в детстве, грушевые леденцы. Боги, как же он прекрасен. Слегка расстегнутая рубашка оголяла тонкую шею, и доктор завороженно наблюдал за каждым движением кадыка. Погружаясь в истому от одного только бархатного баритона, доктор с тоской подумал, как сильно ненавидит сейчас своего друга сквайра. Он готов был сделать что угодно, лишь бы остаться наедине с любимым и таки желанным юношей, задать ему те вопросы, которые мучали его на протяжении целого года. Впрочем, Ливси, тут же, мысленно застонал от осознания того, что даже оставшись наедине, ничего не спросил бы у Хокинза. Память доктора, к несчастью, была еще свежа, и он с укором твердил самому себе, что у него нет права больше задавать никаких вопросов и требовать на них ответов.       Тогда, на корабле, израненный юнга открылся ему, не ожидая от Ливси подвоха. Дэвид же, повинуясь одной ему ведомой морали, отвернул от себя юношу, обесценив его чувства и слова. Да, скорее всего, сейчас Хокинз уже жалеет о том разговоре и тех невинных порывах, именно поэтому не смеет лишний раз смотреть доктору в глаза. Ливси почти смирился с этой догадкой, хоть она была больнее самого сильного удара, самой долгой разлуки, ужаснее, чем любое предательство и горше сорной травы. Возможно, поговори он с юношей много раньше, сейчас между ними не было бы такой неловкости, которая мешает им общаться, как раньше. Да, Дэвид почти убил в себе надежду на взаимность, но он, с упорством безумца, хотел когда-нибудь вымолить прощение у дорогого ему человека и, наконец, возобновить общение, пусть даже в переписке. Интересно, нашел ли себе Джеймс кого-нибудь в Лондоне? Любит ли он этого человека и взаимны ли его чувства? Настроение быстро испортилось, что не укрылось от взгляда Трелони.       — Друг мой, вы неважно выглядите. — взгляды обоих собеседников остановились на Ливси, и тот стряхнул с себя горечь воспоминаний, стараясь придумать достойные аргументы своему нынешнему состоянию. Дэвид не хотел никому показывать, как сильно он желает поскорее оказаться в своей комнате и напиться до беспамятства в одиночестве, снедаемый жаром и тугим клубком противоречий. Как бы это ни казалось малодушным, доктора грела и одновременно убивала мысль, что Джеймс прекрасно проведет время без него, в обществе неуемно болтливого и заносчивого Трелони. «Даже Джон, в этой ситуации будет лучшем собеседником, чем я.» — пронеслось в голове мужчины, и он, нервными движениями потерев переносицу, изрек первое, что пришло ему в голову.       — Сегодняшний день было довольно утомительным: работа, хлопоты в суде — сами понимаете. — Трелони кивнул в знак солидарности, а Джеймс, как показалось Ливси, бросил обеспокоенный взгляд на доктора и поджал губы. — Думаю, мне следует откланяться. Дома меня ждет Мария, я обещал ей не задерживаться допоздна. Спасибо за столь приятный вечер, я был чрезвычайно счастлив отметить свой день рождения в такой замечательной компании. — когда ладони Ливси и Джеймса снова соприкоснулись, вместо неловкой паузы доктор позволил себе задать один-единственный вопрос, переполненный самоубийственной надежды, с которой утопающий плывет в сторону столь желанной суши. — Ты надолго приехал? — конечно, доктор хотел задать совершенно другой вопрос, но, кажется, юноша все понял. Робко улыбнувшись, он крепко сжал мужскую ладонь и прошептал самую лучшую новость за сегодня.       — Я уезжаю через неделю. — сердце доктора пустилось в галоп. Он даже и помыслить не мог о том, что судьба так щедро его одарит. Целую неделю он сможет, пусть даже, мельком, украдкой, наблюдать исподтишка за плавными грациозными движениями Джеймса, когда он моет посуду или наводит порядок в трактире. Позволив себе улыбнуться, Ливси похлопал юношу по плечу и, глядя в глаза любимого, без запинки ответил:       —Был рад повидать тебя, Джим. Надеюсь, скоро встретимся.       Вернувшись домой, Ливси застал Марию тихонько дремавшей за столом в окружении всевозможных блюд, включая выпечку, десерты, куропаток под соусом, жареную картошку с грибами, говяжий стейк и рыбное суфле. Все выглядело так, будто она целый день занималась кулинарией и даже не присела ни на минуту. В груди закололо от невыразимой нежности к этой женщине. Если бы он только мог называть ее мамой, но, к сожалению, она не имела никакого отношения к его рождению. Если бы он только мог осыпать ее золотом и дать ей лучшее будущее, где она бы ни в чем не нуждалась, а просто жила в свое удовольствие, но, увы, Мария никогда бы на это не согласилась — такой уж она человек. Вместо этого Ливси тихонько разбудил старушку и, на правах врача, отправил женщину спать в свою комнату, клятвенно пообещав, что завтра пригласит на ужин Джеймса, и ее старания не пропадут даром. Видя, что спорить с хозяином бесполезно, Мария побрела наверх, то и дело ворча что-то о несносных мальчишках, которые вырастают в несносных мужчин. От внимания женщины, также, не утаились положительные изменения в настроении Ливси. Кажется, ее молитвы были услышаны.