Инотропный

Дэвид не помнил, когда в последний раз спал: картинки прошлого, настоящего и предчувствия будущего слились в один безумно долгий бег от одного пациента к другому. Пропитанные травами компрессы пахли горечью, а все вокруг отчетливо и контрастно смердело болезнью. Ни на секунду в лагере не смолкал кашель, плач и исступленные молитвы, на что доктор лишь качал головой: бог уже давно покинул это место. Нестройный ряд подстилок из сена с накиданными поверх тряпками заменял пациентам постели, а доктору — лазарет. Пара палаток, которые он делил с гробовщиком — вот и все богатство. Ливси хотелось думать, что эти плачевные условия были лишь чуть хуже, чем при Фонтенуа, и это было правдой, но только отчасти. Справедливости ради, Дэвид был благодарен судьбе за то, что он не должен здесь искать пилу, чтобы ампутировать какому-нибудь юнцу оторванную снарядом ногу, которая болтается на куске мяса и прожженной под тканью брюк коже, как что-то уже настолько инородное, настолько не способное прижиться, что пришить ее не представляется возможным. «Болезнь богачей» — так называли чахотку, но на мокрых от пота подстилках не было ни одного аристократа: все, кто страдали, выхаркивая легкие, были работягами, которым просто не повезло. В конечном счете, смерть была всегда неприглядна и натужна: умирай человек на поле боя, на тюках со своими товарами или на шелковых простынях в кругу семьи. Для Ливси, как врача, не существовало понятия «достойная смерть» или «смерть в бесчестьи». Кто вообще это придумал? Кто знает, как красиво отойти к праотцам, а как грешно? Дэвид одинаково жалел и пастуха, которого разорвали волки, и разочаровавшуюся в любви юную утопленницу, привязавшую камень себе на шею, и ребенка, умершего от дифтерии, и командира отряда, что до последнего защищал знамя полка и вел солдат в бой. Чем одна смерть отличается от другой, если итог один? К примеру, несчастный спартанец Аристодем перед самым Фермопильским сражением отравился белладонной и был отправлен в тыл, лишенный возможности погибнуть с Леонидом плечом к плечу. После этого почти год он терпел унижения и косые взгляды соплеменников, а когда пришло время сражаться при Платеях, юноша первым бросился на копья, чтобы искупить свою вину. Стоит ли говорить, что даже тогда Аристодема не простили, посчитав выскочкой. С 479 г до н.э ничего, по сути не поменялось: люди все так же обожали вдохновляющие рассказы о геройствах и самопожертвовании, будто это что-то меняло. Будто в этом-то и был смысл: умереть подостойнее, с размахом, нежели прожить сто лет и каждый день существования озарить добрыми деяниями. Как много пылких юношей говорили своим дамам: «Я погибну за вас, миледи», но все они перестали бы разбрасываться такими обещаниями, проведя в лазарете хоть день. Кончина для доктора не имела черты прекрасного, он не тяготился эпитетами и не мог оценить витиеватость очередной эпитафии: смерть пахла кровью, потом и гноем. За свою карьеру Дэвид прошел через огонь и воду в буквальном смысле: раскаленным до бела металлом он прижигал раны, в реке омывал сморщившиеся от запекшейся крови пальцы и стремительно ржавевший инструмент. А еще были крики и стоны, стоны и крики, и все сначала. Смерть пахла отчаянием и мочой. Ливси не страшно. Ливси устал. Перед смертью он хотел бы еще раз увидеть лицо Джеймса, но юноша, как назло, не снился ему ни разу. Каждую ночь, укравший у смерти пару часов сна доктор, стелил себе чуть поодаль от лазарета и разворачивался лицом к материку. Долго разглядывать предупреждающие огни Портсмута и Лимингтона он не мог: глаза сами собой закрывались, а человек даже и не сопротивлялся. Ветер приятно холодил кожу, протягивал руку к лицу и любовно взъерошивал слегка отросшие вьющиеся пряди. Вся природа, кажется, жалела бедного доктора, который едва таскал ноги от усталости и голода, а Дэвид лишь надеялся еще раз увидеть глаза цвета самого прекрасного в мире сапфира. Доктор подошел к воде и присел на корточки, чтобы наскоро умыться. В небе угасали последние лучи света, последние крохи этого суматошного дня, уступая место холоду ночи. В сумерках людям легче навсегда закрывать глаза. Под звездами не стыдно плакать и до хрипа биться в лихорадке, звать мать или сожалеть о грехах. Сегодня чьи-то слипшиеся от слез ресницы последний раз дрогнут, обнажая красные стекленеющие глаза, а побелевшие пальцы отпустят замызганный рукав чужой рубашки. Костры, поглощающие тела, не прекратят гореть ни днем, ни ночью, потому что смерть не знает пощады на этих землях. Эти огни предупреждают проходящие мимо корабли, что на острове эпидемия, и сюда не сто́ит соваться. Ливси казалось, что здесь он целую вечность, и это поветрие никогда не закончится. Те немногие работяги, которых чудом не коснулась зараза, жили в лагере на другом конце острова, боясь чахотки, распространяющейся медленно, но верно. Ливси на это лишь качал головой. Несколько лет потребовалось, чтобы эпидемия расползлась по всему острову, но даже тогда ее не считали опасной. Мэр Райдер даже находил этот недуг романтичным и аристократичным, но ровно до того момента, пока от него не скончалась единственная дочь Сьюзан, а затем и горячо любимая жена. Жители острова лишь злорадствовали и списывали все на божье провидение, от которого не укрылись многочисленные махинации чиновника с землей и деньгами, но Ливси просто знал, что дело было не в божьей длани или проклятьи, а в банальном несоблюдении рекомендаций врача и поздней диагностике болезни. Обычно человек мог несколько лет кашлять, хрипеть по ночам от недостатка воздуха и бредить в горячке, но на это окружающие лишь сочувствовали чужим душевным страданиям и возвеличивали молодую ранимую творческую натуру. Человек спокойно посещал светские мероприятия, томно сверкая на гостей лихорадочно горящими из под опущенных ресниц глазами, немногословно вздыхая на публику, а потом спешно удалялся в попытках отдышаться и прокашляться. Если аристократия боготворила эту болезнь, то для простых людей недуг не был препятствием для того, чтобы работать на верфи, выходить в море и продавать свой улов на других островах. Ситуация усугубилась год назад, когда король получил официальное письмо с отчетом мэра. Чиновник с прискорбием сообщал, что на острове Уайт чахоткой болеет всего сотня человек, и это была довольно небольшая цифра, если посчитать, но в послании ложью была каждая буква: на самом деле, недугом был заражен каждый пятый, что в корне меняло дело. Впрочем, об этих махинациях узнали многим позже, когда проплывавшие мимо судна стали получать сигналы о помощи, но лодки уже не могли причалить к берегу, не вспоров брюхом чью-то могилу. Тогда людей еще хоронили, как полагается. Едва число умерших перевалило за половину, запасы города истощились и наступил голод. Жителям пришлось отправлять в море самых стойких, чтобы те, изнемогая от лихорадки и слабости, наловили хоть ведро трески. Как бы то ни было, необходимо накормить своих детей, а больных обеспечить бульоном. Тогда зараженные еще жили со своими семьями. В отсутствии власти на острове царила анархия и бунтарские настроения: люди порывались угнать с верфи недостроенный корабль, но эта попытка провалилась, когда один из пьяниц в пылу исступления и белой горячки нечаянно поджег его, а вместе с ним и дюжину лодок. Остальные украл бывший мэр Райдер, чтобы перевезти на них несколько невольников и пожитки, но скрыться ему не удалось: мужчину убили его же слуги и, забрав все ценные вещи бывшего хозяина, поплыли в сторону большой земли. До материка было рукой подать, и эта дорога виделась вполне посильной для лодки, если бы с суши по прибывшим не стали стрелять на поражение прямо из пушек... Неудивительно, ведь на большой земле знали обо всех напастях жителей Уайт, поэтому чиновники незамедлительно приняли меры. Отдавая себе отчет, что на малой земле нельзя было просто так спуститься к воде и пришвартовать лодку, чиновники дали приказ охранять все немногочисленные подступы к материку со стороны злополучного острова и по вновь прибывшим открывать огонь на поражение. Трупы, прибитые течением, тут же обливали горючим и сжигали. Окруженные со всех сторон отвесными скалами и морем, жители острова впервые впали в отчаяние. Именно тогда и появился доктор Ливси. Дэвиду стоило огромных усилий, чтобы убедить жителей отдать своих больных и на этом клочке земли оборудовать что-то на подобие лазарета. Многие люди, жившие в пучине предрассудков и беспросветном невежестве, пытались линчевать чужака за колдовство, но доктора, как ни странно, спас гробовщик. Косой Сэм не казался тем человеком, с которым можно было просто так поспорить или поиграть в карты за бутылкой эля: будучи почти два метра ростом, он мог поднять на свои плечи здорового теленка и, не спеша, прогуляться с ним до городской ярмарки. Именно поэтому ни один камень так и не был брошен, когда на сторону чужака вышел Косой и показал всем свой тяжеленный багор. Народ решил, что спорить с тем, кого можно считать наместником смерти на земле — себе дороже, поэтому Ливси и еще нескольким выжившим решили сохранить жизнь, до поры, до времени. Собратья по несчастью, с которыми доктор приплыл на корабле, отказались помочь построить лагерь и обустроиться на самом отшибе. Бывшим висельникам, пьяницам и преступникам, выброшенным прямо в кандалах, словно тюки чая, с корабля, за несколько километров от южной части острова, казалось, что их пригвоздили кортиком к самому краю жизни: унизительно, напоказ. Те немногие, кто доплыл, никогда бы не стали образцово-показательными подданными графства Уайт и никогда бы не простили таких издевательств. Череда насилия и грабежей закончилась тем, что почти всех, кроме Ливси, Дэрека и Блюма перебили и линчевали. Недоверие к чужакам и религиозный фанатизм, усилившийся после начала поветрия, еще сильнее подрывали отношения Дэвида с жителями близлежащих общин. Доктор лишь качал головой и готовил примочки, зная, что будет дальше. Косой Сэм был немногословен, но сразу же проникся уважением к Ливси и в целях безопасности лекаря поставил свою палатку рядом с его аскетичным укрытием. Так они и жили вместе почти год. За это время жители несколько смягчились к чужаку, а затем и вовсе стали приводить к нему своих детей и рожениц, и доктор принимал всех. Ржавые ножницы уже не резали пуповину и даже волосы, но новые достать было просто негде: многие дома были разграблены и сожжены в порывах народных волнений и откровенных безумств. Работала только церковь на другом конце острова. Наспех сколоченная из ветхих досок и облицованная битым камнем, она одним своим видом могла дать фору Ковчегу Ноя, и доктор мог биться об заклад, что люди именно так и представляли свой немногочисленный приход: верные пастырю овцы, что в момент скорби утешатся и спасутся, «...и рана к ним не приблизится». Доктор снова тряхнул головой, прогоняя сон. Подернутый багровой дымкой закат смотрелся привычно и тревожно. Холодный ветер с моря ударялся об лицо, оставляя на губах привкус соли и свободы. Со стороны лагеря стихли все звуки: смолкли даже стоны и хрипы, которые всегда возвещают о самых последних днях. Что он, как доктор, мог сделать для этих людей? Увы, его сил не хватало даже на несчастное утешение. Печать смерти на челе выглядит, как кровь, что льется из горла вместе с гноем, и нет ей ни конца ни края. — Дэвид, тебя требует Эрл, — пробасил Сэм и кивнул в сторону палатки. Поодаль стоял один из руководителей общины, а рядом с ним еще шесть человек. Даже отсюда было понятно, что сборище было враждебно настроено, однако доктор не понимал причины такого поведения. Они с Сэмом ничем не мешали поселениям, старались отправлять им лекарства и принимали всех больных, которые к ним поступали. Все трупы сжигались, а те немногие, которым становилось лучше, отправлялись домой. С одобрения общины, естественно. Решительным шагом доктор направился к лагерю, но чем ближе он подходил, тем хуже его слушались ноги: сказывались долгие ночи без сна и голод. Эрл наблюдал за Ливси из под кустистых бровей, но, в свою очередь, даже не поприветствовал доктора, когда тот поравнялся с ним. — Добрый вечер, Эрл, — проговорил Ливси и, переведя взгляд на собравшихся, кивнул, — господа. — Хватит расшаркиваться, доктор, — поморщился главарь и дал знак своим людям. — Этого щенка выловили мои парни, когда он выплыл на берег. Мы пытались его разговорить, но мальчишка оказался крепким орешком — ни слезинки не пролил, пока мы его палками били, только все знаками показывал, что немой, но я ему не верю! Ты — доктор, поэтому ты и должен сказать мне, действительно он не может говорить или притворяется. Несколько человек притащили избитого до полуобморочного состояния юношу и бросили к ногам Дэвида. Потертая рубашка висела на нем клочками, обнажая молочную кожу с ужасным шрамом на плече, который рассекал ключицу и заходил на грудь. Ливси только через мгновение понял, что узнает это рубец и помнит, кто его оставил. Не в силах контролировать себя, доктор до боли вглядывался в лохматые пшеничные локоны, обрамляющие лицо, пока не напоролся на острый взгляд голубых глаз. Если бы Дэвид в этот момент произнес хоть одно слово, издал хоть один звук, то тут же вырвал бы свой язык и бросил от себя. Перед ним на коленях, связанный и сильно побитый, стоял Джеймс Хокинз.