what the wind carries

Тишину в коридоре нарушало только тиканье настенных часов. В воздухе стоял запах лекарств и хлорки, перманентно въевшихся в стены. Запах больницы. — Сколько ему осталось? — тихо спросил Минхо; так, чтобы находившийся за стеной парень не услышал его. Он прекрасно знал, что тот и так в курсе всего, о чем они говорят с врачом, но все равно понизил тон голоса. — Месяц. Если повезет – два, — ответил мужчина средних лет. Его глаза выглядели уставшими, привыкшими к виду приближающейся смерти. Он протянул Минхо тонкую – даже слишком – папку, на которой каллиграфическим почерком было выведено «Болезнь Крейтцфельдта–Якоба». — Возьмите. — Не надо, — Минхо отвел взгляд и слегка нахмурился. Он не хочет читать об этом. Не может. Врач вздохнул, смерил парня сочувствующим взглядом и, видимо посчитав, что не стоит говорить банальных фраз, молча ушел прочь, оставляя Минхо одного. Действительно, что он может сказать сейчас? «Мне жаль»? А что это изменит? Парень облокотился спиной о стену позади себя и пустым взглядом уставился в пол, чувствуя, как он медленно уходит у него из-под ног. Это мог быть кто угодно. Кто угодно. Почему именно Хан? Парень потер руками лицо с большей силой, чем оно того требовало, пытаясь смахнуть с себя измученность. Ему понадобилось еще несколько минут, чтобы вернуться обратно в палату. Еще сложнее было видеть радостное лицо Джисона, чьи глаза засверкали при виде друга. — Хей! Ты к..как? — спросил Хан зачем-то, чуть сгибаясь в спине, чтобы дотянуться руками до носков. Ему с трудом давалась обычная речь теперь, не говоря уже о том, чтобы произносить что-то с былым участием. Минхо проглотил ком в горле, подходя ближе, но не садясь на край больничной койки, как делал это обычно. — Я больше не буду приходить сюда, — сказал он спустя мгновение, смотря в глаза напротив и видя, как взгляд Джисона медленно мрачнеет. — ...Поч-чему? — без прошлого энтузиазма спрашивает он, чуть теребя ткань тонкой пустой наволочки. — Ты знаешь почему, — отвечает парень, сразу же переводя взгляд на окно, за которым ветер бережно перебирает зелёную листву дерева. Ком, вставший посреди горла, не даёт сказать ни слова больше, и он просто уходит на ватных ногах, чувствуя на своей спине тяжёлый взгляд Джисона. И, Боги, никогда он не был настолько тяжёлым.

***

Хан никогда не отличался хорошей памятью или умением долго концентрироваться, но год назад он стал необычайно растерянным даже для себя. Он стал безучастным там, где всегда проявлял активность и интерес. Быстро уставал от малейших телодвижений. Апатично лежал целыми сутками без дела, а на все расспросы и предложения обратиться ко врачу отмахивался. «Просто нелёгкий период». Период... Когда через несколько месяцев он не узнал Минхо и Хёнджина, решивших навестить его, двое поняли, что так не может продолжаться дальше. Хан среагировал на слова о том, что ему нужна помощь, по-странному раздражённо, и это в очередной раз дало понять, что нужно что-то делать. Минхо навещал Джисона в больнице каждый раз, когда появлялось свободное время, но так ни разу и не узнал подробнее о болезни, обрушевшейся на Хана так внезапно. Он и так видел все симптомы, которые проявлялись настолько отчётливо и до ужаса неприятно. Видел, как меняет болезнь Джисона, и каждый раз ненавидел себя за свою беспомощность. Видел умирающего человека, медленно и бесповоротно. Он сжимал чужую ладонь, прикусывал язык до боли, чтобы не заплакать, понимая, что не имеет права выглядеть так перед Ханом. Только не перед ним. Выводя его на улицу время от времени, придерживал дрожащей рукой за плечи, чтобы тот не падал от нарушевшейся координации, стыдливо отводил взгляд. И каждый чёртов раз прижимал его осунувшееся тело к своему во время приступов галлюцинаций и беспричинного страха, неразборчиво шепча, что Минхо рядом, он здесь.

***

Не прошло и двух недель, как парень со спутанными мыслями снова переступил порог больницы. О чём он думал, когда говорил, что больше не появится здесь? Минхо не хотел видеть, как Хану становится плохо, но не видеть его вовсе было ещё хуже. Ни дня не проходило без мыслей о том, жив ли тот, дышит ли. И теперь парень в очередной раз проходит по хорошо изученным за несколько месяцев коридорам, даже не задумываясь ни на миг, не глядя на таблички с расположением палат. И резко встаёт только у двери в одну определённую палату. Его рука замирает над ручкой, не в силах опустится на неё. Через несколько секунд он накрывает руку второй, пытаясь унять тремор, и поворачивается спиной к двери. Только сейчас он слышит, как всё это время сильно билось его сердце. Где-то в ушах, в горле почти. Он судорожно вздыхает и слабо качается с пяток на носки, после чего решительно поворачивается обратно, ведь если сейчас не осмелится, будет жалеть всю оставшуюся жизнь. Глаза Хана расширяются, как только он видит Минхо, словно взволнованно спрашивая: «Ты правда пришёл?». Он его узнал. Парень медленно подходит к койке, замечая, как за всего несколько дней сильно похудел Джисон. — Я пришёл, — тихо произносит Минхо, словно сумел прочитать все чужие мысли. Голос предательски дрогнул. Джисон продолжал лежать, глядя через полузакрытые веки на друга. На его губах расплылась слабая, почти незаметная, но всё же улыбка. Проходит ещё несколько молчаливых мгновений. — Ты.. скажешь что-нибудь? Хан слегка хмурится и медленно качает головой. Уже открыв рот, чтобы что-то сказать, Минхо только сейчас осознаёт, что болезнь настолько прогрессировала, что теперь Джисон полностью утратил способность говорить. В груди с бешеной скоростью разрастается склизкое, мерзкое чувство, и парень хочет вырвать сердце из клетки рёбер, чтобы больше никогда не чувствовать этого. Он обессилено поджимает губы и садится на край кровати. Неужели отчаянное «почему?» будет последним, что Минхо слышал от Хана? — Помнишь, как мы ездили с ребятами на море? — почему-то решает спросить Минхо. Он прекрасно знал, что Хан уже не помнит. Тот, как и ожидалось, покачал лежащей на подушке головой. — Ты тогда.. погнался за чайкой, но споткнулся о камень и рухнул прямо лицом вниз. А потом перевернулся на спину и засмеялся, отплёвываясь от попавшего в рот песка... — он говорил необычайно тихо. Глядя на Джисона, создавалось ощущение, что он рассыпется от любого неосторожного звука или действия, как карточный домик. Парень накрыл рукой холодную ладонь Хана, чувствуя под большим пальцем слабый пульс. — А Сынмин тогда пошутил, что если бы ты потерял сознание, то никто бы не стал делать искусственное дыхание, потому что не захотел бы тоже наглотаться песка.. — в ответ на это глаза Джисона закрылись, а живот чуть напрягся, показывая, что он смеётся. Он всё ещё может смеяться. — Затем, в тот же день, ты правда потерял сознание. Все так сильно перепугались, ты знал? — он пустил горький смешок и продолжил почти шёпотом: — А меня песок не напугал. Хан снова приоткрыл глаза, плавно скользя взглядом по лицу Минхо. Так, будто изучал нового, незнакомого человека, пытался запомнить как можно больше деталей. Несколько минут молчания показались секундой, когда они просто смотрели друг на друга. — Могу я..? — наконец нарушил тишину Минхо. Его сил хватило только на половину фразы – договорить не дал новый ком в горле. Тем не менее, Джисон его, кажется, понял, потому что медленно моргнул, как бы говоря «можешь». Парень наклонился к лицу Хана и прижался своими губами к его холодным. Невесомо, отчаянно, словно пытался впитать всю его боль и пустить его по венам, впитывая в себя доверчиво и безысходно. Хотелось бесконечно говорить о любви и просить прощения, самому не зная за что. Он сполз на пол, стоя теперь на коленях перед больничной койкой и зарываясь дрожащими пальцами в волосы Хана, а второй рукой обнимая его за плечи. — Прости меня, — всё-таки произнёс Минхо, утыкаясь носом в чужую ключицу, выступающую теперь намного сильнее, чем раньше. Он изо всех сил боролся с пеленой слёз на глазах, удерживая их на трепещущих ресницах, и судорожно дышал, пытаясь выдавить из себя хоть слово. — Прости...

***

— ...Поэтому они обязательно навестят тебя завтра вечером, — Минхо светло улыбался, поглаживая тыльную сторону руки Хана и смотря в окно. Некоторое время назад Джисон окончательно перестал реагировать на какие-либо действия и фразы, находясь в состоянии постоянной прострации. Но Минхо всё равно приходил, говорил с другом, веря, что где-то там, за шторой болезни Хан всё ещё не хочет оставаться один. Лучше парень будет говорить и не получать ответной реакции, чем оставит Джисона. Солнце уже садилось, и через лёгкий тюль просачивались последние его лучи, изображая в углу палаты причудливые оранжевые рисунки. Он перевёл взгляд на парня. Его глаза были закрыты, как часто бывало в последнее время, но что-то было не так. Его грудь не вздымалась, как должно быть при дыхании. — Джисон..? — с каждым мгновением Минхо чувствовал, как собственная способность дышать утекает от него. В тревоге он оттянул одеяло с парня и положил руку ему на грудь, надеясь уловить хотя бы малейшую отдачу. Ничего. — Хей, Джисон.. — его губы изогнулись в уродливую дугу. Перед глазами всё плыло. Губы безостановочно продолжали шептать мольбы открыть глаза, но не выходило ни единого, даже самого тихого звука, кроме сдавленных всхлипов. Это не может быть правдой, Хан не может уйти вот так. Минхо прижимается к чужой груди, сминая безвольное тело Джисона в объятиях и не может услышать ни тихого дыхания, ни биения сердца. Выпуская из себя новый поток слёз, от которого больничная рубаха парня моментально промокает, он тихо всклипывает и до безумия надеется, что это очередной ночной кошмар.

***

Он просидел в машине полчаса, до побелевших костяшек сжимая в руках руль. Несколько раз бросал придирчивый взгляд в маленькое салонное зеркало и каждый раз морщился и опускал голову обратно. Минхо обещал себе не идти на похороны, но снова не сдержал своё слово. Что было правдой, так это то, что парень не хотел видеть Джисона в этом идиотском чёрном костюме, на фоне которого его кожа казалась бы ещё более бледной. Он просто хотел.. чтобы Хан вернулся домой. Радостный, здоровый, живой. Вернулся домой, обнял бы Минхо, щекоча тёплым дыханием кожу, и тихо засмеялся с какой-нибудь мелочи, пусть даже глупой и бессмысленной, лишь бы только снова услышать его голос. Как только парень зашёл за забор кладбища и увидел церемонию, не смог справиться с собой и сразу же развернулся обратно. На негнущихся ногах он отбежал, дыша, словно загнанный в угол зверёк, сложил руки на крыше машины и упёрся в них лбом. Минхо думал, был уверен в том, что уже отплакал своё, но из горла вырывается очередной хрип, когда он чувствует, как горячие слёзы обжигают щёки. Он знал о конце с самого первого дня пребывания Джисона в больнице, знал о том, что болезнь неизбежно отберёт его у Минхо. Но как ни старался внушить себе, что понимает это, в действительности же до самого конца нелепо надеялся, что всё будет хорошо. Хан говорил, что всё будет хорошо. Хан не мог врать ему. Парень вскинул голову к заволочённому облаками небу, словно рассчитывал увидеть там образ Джисона, вытер руками слёзы. Это не помогло – они продолжали выбегать из уголков глаз, щекоча уши и оставляя новые влажные дорожки. Он не уверен, сколько простоял там, наконец позволяя себе выпустить — нет — просто показать всю ту боль, что так сильно жгла его. Выпустить её не выйдет – слишком сильно въелась во всё существо парня, сковывая своими раскалёнными огнём цепями. В тот июльский день Минхо показалось, что пошёл снег.