Флорентийский синдром

      Кавех мысленно проклинает день, когда познакомился с аль-Хайтамом. Он помнит его с отчётливой ясностью, и от этого стереть навязчивую фантасмагорию хочется ещё больше…       В Доме даэны время словно замирало в одном бесконечно долгом мгновении. Там смолкали всякие разговоры — у учёных на болтовню не было времени, ведь они с головой погружались в постижение безграничных таинств знаний и результаты опытов исследователей прошлого. Воздух здесь всегда был не затхлый, а чистый, но при этом вязкий и густой, потому что невозможно было не ощутить исходящего от студентов и дастуров напряжения. Высились под потолок книжные стеллажи — безмолвные стражи истории и науки.       Кавех нередко приходил в библиотеку, и каждый раз видел там его. То и дело непроизвольно цеплялся взглядом за этого младшекурсника, но подойти решился далеко не сразу. И даже когда однажды встретился с ним глазами, вдруг стушевался и спешно покинул библиотеку. Он просто вдруг посмотрел на него, долго и пронзительно. Только и всего. Но грудь сдавило, вдох застрял где-то в горле, и сам он словно потерялся, растворился в течение времени. Ничего не произошло, но Кавеху казалось, что его застали за чем-то неприличным. Он набрался смелости подсесть только через пару дней. Сначала делал вид, что так вышло по чистой случайности и лучшего места в полупустой библиотеке попросту нет. С деланной заинтересованностью прятался за талмудом по «Введению в древние машины», но было сложно не обращать внимания на небрежно лежащий на столе берет с чёрной нашивкой.       — Ты учишься в Хараватате?       «Во имя Архонтов, ты идиот? Это же очевидно! Не мог начать разговор ещё глупее?» — хотелось треснуть себя по лбу, но Кавех лишь выдавил неловкую, дрожащую уголками губ улыбку.       — Что? — младшекурсник поднял голову, скользнув по нему бесстрастным взглядом. В любой другой раз Кавеха наверняка бы покоробило такое отношение, но тогда внутри потеплело от накатившего облегчения.       — Хотел спросить, что ты читаешь, — быстро сменить тему показалось самой выгодной ему тактикой.       Явно незаинтересованный мальчишка просто поднял книгу, демонстрируя название. Кавех мазнул взглядом по инициалам знакомого мыслителя, золотом выбитым на кожаном переплёте.       — Пространство – только форма всех явлений внешних чувств, а время есть непосредственное условие внутренних явлений, да? — слова сорвались, скорее, непроизвольно, а не из-за желания привлечь его внимание. Хотя утверждать так со стопроцентной уверенностью кшахреварец не решился бы.       Собеседник покосился на него, а Кавех всматривался в резкие черты лица, пытаясь понять, что же скрывается за леденящим равнодушием патиновых глаз.       «Красивый» — промелькнуло где-то на подкорке сознания. Да, он определённо был красивым. Будто Ветрувианский человек сошёл со страниц трактата «О божественных пропорциях».       — Думаешь, время и пространство – это априорные формы чувственности, не существующие отдельно от человеческого познания?       Диалог быстро перерос в претензионно философский диспут. Неожиданно. Странно. Но очень увлекательно. Они рассуждали, местами соглашались друг с другом, но чаще спорили, сталкиваясь диаметрально противоположными мнениями. Кавех не хотел, чтобы это заканчивалось. Противоречие взглядов порождало больше гипотез и рассуждений — так он считал. Поэтому кшахреварец приходил в Дом даэны изо дня в день в надежде на очередную интересную дискуссию, хотя сроки сдачи его исследования поджимали. Но этим можно было заняться и ночью с чашкой крепкого кофе, а аль-Хайтама выловить было крайне трудно. Он словно Алгоритм полуизвечной матрицы, о которой ему однажды поведала мадам Фарузан. Загадочный и неизведанный, как древние руны на острых, металлических гранях автоматонов. Притягательный, как запретные знания древности. И общение с ним обязательно будет иметь свои последствия, как проклятие Короля Дешрета. Кавех проклинал день их знакомства.       Аль-Хайтам — его личная кара. Воздаяние за ошибки прошлого. Живое напоминание обо всём плохом, что есть в Кавехе. Он критикует и опровергает каждое второе его решение. Подвергает сомнениям все убеждения. Парирует аргументами с опытностью фехтовальщика. Разбивает его гордость на мириады осколков.       — Неужели тебе так сложно помочь? — Кавех медленно терял самообладание в очередной дискуссии. Наверняка, такой же бессмысленной, как и многие предыдущие, возникавшие за время совместной работы.       — Если они не справляются с поставленной задачей – это далеко не мои проблемы. При отсутствии достаточного количества знаний и способностей вполне нормально будет сразу отказаться от участия. В процессе исследования также происходит естественный отбор. Да и в любом случае слабые звенья быстро изнашиваются. — Ровный, выглаженный тон – так в его стиле. Такой спокойный, что Кавех только сильнее распалялся. То ли от невозможности быть понятыми, то ли от нежелания признавать правоту харавататца.       — Ты просто невозможный эгоист! Кшахреварец резко подскочил и услышал, как за его спиной стул с грохотом ударился о стену. Кажется, даже упала парочка книг.       — И тебе тоже советую им побыть иногда, — прожигающий взгляд пока-ещё-друга Кавех, рассерженный и потерявший всякое терпение, встретил на удивление легко. — Будешь распыляться на ненужный балласт, и сам не заметишь, как станешь им.       — Нам нужно больше людей для реализации этого проекта, как ты не поймешь? — всё-таки сорвался на крик. Отчаянный, пропитанный желанием быть услышанным. Но аль-Хайтам, наверное, почти никогда его не слушал.       — Это не значит, что мы должны брать первого встречного-поперечного, а потом держаться за него, как за спасательный круг, — отрезал он. — Благими намерениями вымощена дорога в Бездну, Кави. И сейчас ты тянешь нашу работу туда этими идиотскими попытками удержать всех в одной группе. Чего пытаешься добиться своим непрактичным идеализмом? Советую одуматься, пока ещё не слишком поздно, и перестать предаваться эскапизму. Добрые дела не загладят неизбывное чувство вины. А ты ведь от этого и бежишь, не так ли?       Повисла нехорошая тишина. Кавех остановился на всем ходу, напоровшись на эти слова, как на нож. Кислород в лёгких вдруг кончился, а поперёк горла встал липкий ком. Ни проглотить, ни выплюнуть. Он уставился на аль-Хайтама поражённым взглядом, надеясь, что это было сказано не ему. Где-то внутри кольнуло жгучей, нестерпимой болью — то ли от нехватки воздуха, то ли от сказанных слов. Его словно выпотрошили, вывернули наизнанку, как если бы старательно собранный паззл небрежно разобрали и свалили обратно бесформенной кучей деталей.       Заскрипели деревянные половицы. Кавех сделал несколько неуверенных шагов в направлении уже-не-друга — пол под ногами качался, как корабельная палуба. Поравнявшись с харавататцем, он весь подобрался. Натянулся тетивой. Распрямил плечи, сбрасывая груз обидных слов. Вздёрнул подбородок и заглянул в глаза аль-Хайтаму. Всё такие же прекрасно зелёные, но теперь какие-то совсем чужие.       — Как жаль, что я познакомился с таким умным человеком, как ты. — Тихо выдохнул Кавех в бесстрастное лицо и стремительно вырвался из душного кабинета, оглушительно грохнув дверью напоследок.       Мир закончился в этом моменте.       Осталось пойти и сброситься откуда-нибудь. Башня звездочёта Ремфана отлично бы подошла.       Или утопиться в вине Ламбада, чтобы смыть с себя весь этот день. Да, звучало гораздо лучше.       У Кавеха от аль-Хайтама дыхание спирает. До дезориентирующего головокружения, цветных кругов перед глазами и болезненного жжения в горле. Настолько он красив. Архитектор не устаёт поражаться, как он изменился с момента их знакомства. Возмужал. Отвердел. И ещё больше закрылся. Но в его острых чертах всё ещё узнаётся тот равнодушный мальчик с беретом Хараватата набекрень — ни весёлый, ни грустный, откровенно скучающий и живущий по велению лёгкого сердца. На его устах те же знакомые шпильки, горькой правдой впивающиеся под сердце. Только в глазах проскальзывает тень какой-то новой эмоции, не замечаемой Кавехом до момента их столкновения в таверне.       Архитектор соврёт, если скажет, что ни разу не думал о том, как будет себя вести при встрече с аль-Хайтамом. Нет же, представлял по многу раз, прокручивал в голове возможные варианты развития диалога, хотя сомневался, что до этого вообще дойдёт. Раньше они только и делали, что цеплялись друг к другу в дерзких переписках на доске объявлений. И Кавех думал, что уж лучше будет выглядеть перед ним тем нахальным грубияном, чем разорившимся и сломленным бездомным. Однако аль-Хайтам всё ещё нещадно разбивал его хрупкие фантазии о суровую реальность. И многого ему для этого вовсе не требовалось — всего лишь зайти в таверну в самый неподходящий момент. Когда Кавех уставший, без гроша за душой и лыка не вязавший.       — При…вет… — получилось совсем не так дерзко, как хотелось. Скорее, жалко и растоптанно. С пьяной икотой и дрожащим голосом.       Аль-Хайтам — гений, но даже последний глупец, взглянув на светило Кшахревара, поймёт, что Кавех в полной и беспросветной заднице. В тот вечер он говорил много. Чересчур много для человека, который несколько лет назад пылко рвал на части их совместный труд.       — Иногда я задумываюсь над тем, что же делаю не так. А потом вспоминаю твои слова. «Благими намерениями вымощена дорога в Бездну», так вроде? Сейчас думаю, что только туда и стремлюсь всё это время. Вот вроде стараешься поступать правильно, отпускаешь, помогаешь по мере возможностей, пытаешься как-то всё исправить… а все эти бумеранги жизни оказываются полным бредом. Но иначе я уже просто не могу, совесть не позволяет. Понимаешь меня? — не поднимая глаз, спросил Кавех. — Конечно, нет… Знаешь, о нашей ссоре я тоже размышлял. Долго тогда думал, не сказал ли лишнего, но…       Секретарь не перебивал. Слушал его тихую исповедь, содрогающуюся от редких, сдерживаемых всхлипов. После чего, ведомый необъяснимым порывом, потащил Кавеха к выходу.        — Запиши его счёт на моё имя.       Всего шесть наспех оброненных слов, и вот они вывались из таверны прямиком в ночной зной Сумеру. Влажный воздух желанной прохлады не приносил. От раскалённого докрасна тандыра волнами исходил жар. Освежал только слабый, едва уловимый аромат туманного цветка, мяты и лимона. Кавех непроизвольно вздрогнул (он уже давно не слышал этот запах), и его взгляд так же случайно наткнулся на тень покинутого дома вдалеке. Накренённый к земле, будто зачахший цветок, силуэт напомнил архитектору его самого.       — Удалось ли тебе воплотить в жизнь свои идеалы? — вопрос ощущался стадом вьючных яков, пронёсшихся прямиком по Кавеху.       — Ты это из любопытства спрашиваешь или просто добить меня хочешь? — он не удержался от горькой усмешки. Внутри булькнули остатки алкоголя. К горлу подступила кислая желчь. Во рту запершило от знакомой горечи обиды.       — Мне даже стараться не надо, сам прекрасно справляешься.       Аль-Хайтам неизменно сталкивает его с тягостной правдой жизни. Словно ожидает, что вот сейчас, в этот момент, Кавех скажет наконец, как безбожно ошибался всё это время. Но архитектор так отнюдь не считает. Ведь проблема была отнюдь не в его мировоззрении, а в способах достижения желаемого. И сдаваться — вовсе не его кредо. Он готов менять действия, но не менять устои.       Секретарь постоянно напоминает ему об ошибках, фатальных и не очень. Упуская только одну. Не потому ли, что для него это не было ошибкой?       До дома Хайтама они добрались в нерушимом молчании. Вполне привычном и родном, более родном, чем что-либо было у Кавеха на тот момент. Впрочем, в студенческие годы у них так частенько бывало: пока один был перманентно скуп на разговоры, второй неустанно следовал рядом тихой тенью, строя догадки. Вот и сейчас архитектор путался в размышлениях, силясь найти разумные объяснения предложению секретаря переехать к нему.       «Этот парень не действует по доброте душевной. Не в его стиле. Но у меня нет ничего такого, чем можно было бы ему отплатить. Уф, легче было реально скинуться с Башни звездочёта несколько лет назад» — Кавех устало смежил веки, заходя внутрь дома. И тут же, споткнувшись о выступ порога, чуть не проехался по полу носом. За его тихим пыхтением послышался усталый вздох секретаря. Щёлкнули торшерные выключатели. Кавех поморщился от режущего света.       — Сегодня поспишь на диване, — сухо бросил аль-Хайтам, проходя вперёд. Шаг у него был всё такой же пугающе бесшумный. Он не скрипел половицами, не шаркал зычно на кавеховский манер. Наоборот, передвигался с кошачьей грацией, ласкающей слух своей беззвучностью.       Кавех застопорился в коридоре на некоторое время, но потом проследовал за секретарём шаткой, качающейся походкой. Пока аль-Хайтам скрылся за одной из дверей в поисках постельного белья, архитектор бегло оглядел просторную гостиную. И едва ли не протрезвел от накатившего ужаса — других чувств при виде до безобразия безвкусного интерьера возникнуть у него не могло. Никакой единой цветовой гаммы. Пёстрая посуда из абсолютно разных наборов. Архонты, только не говорите ему, что это стол из мондштадской берёзы? Тушите свет. C’est la fin des haricots — как сказала бы мама.       «Ещё бы ковёр этот дурацкий на стену повесил или лепнину по потолку пустил…» — сокрушённо подумал Кавех, опускаясь на жёсткие диванные подушки. Натужно заскрипели несмазанные петли. Устремив взгляд в пол (на тот самый идиотский ковёр), архитектор видел только остановившиеся напротив остроносые ботинки. К слову, такие же ужасные.       — У тебя нет ни капли вкуса, — его обвиняющему тону в тот момент мог бы позавидовать сам судья Нёвиллет, выносящий смертельный приговор.       — Собираешься выпендриваться в моём доме?       — Чисто теоретически, он общий. Этот дом нам подарила Академия.       — Чисто теоретически, ты отозвал права на свою половину.       Кавех хмыкнул. И снова счёт не в его пользу.       Накрахмаленное белье с хрустом опустилось рядом. Просела под тяжестью чужого тела вторая половина дивана. Зависла в спёртом воздухе пауза. Кавех, повернувшись, окинув лицо секретаря долгим, внимательным взглядом. Отбрасываемые светом тени сильнее заострили и без того резкие черты. В приглушённом свете напольных светильников его глаза казались совсем тёмными, только огненный опал прожилок выделялся своей неестественной яркостью. Кавех почувствовал, как загорелись щёки — то ли перепил, то ли дышать становилось всё труднее. Аль-Хайтам дом вообще проветривает?..       — Спасибо… — слова слетели прежде, чем архитектор успел понять, за что решил выразить благодарность.       Аль-Хайтам смотрел так же пронзительно, как десять лет назад в Доме даэны. Изучал его взгляд, анализировал атмосферу, пытался предугадать дальнейшие действия. Но если секретарь и мог ожидать такого исхода, то Кавех сам себе поразился.       Врезается в него поцелуем — быстрым, влажным и горячим. Аль-Хайтам чувствует на мягких губах анисовый привкус арака и, кажется, даже пьянеет вслед за архитектором. Не может найти других объяснений, когда зарывается пальцами в льняное облако светлых волос. Слегка оттягивает назад, заставляя подставить тонкую, изящную шею. Скользит ниже к ключицам, оставляя рваные дорожки амуровых следов. Задевает зубами выпирающие косточки. Проводит языком по яремной впадине. Смотрит исподлобья.       Кавех шумно и тяжело дышит, встречаясь с влажно блестящими глазами. Задыхается. Тянется под жаром ладоней, изгибаясь в томительном ожидании хотя бы ещё одного смазанного поцелуя. В ушах нестерпимо звенит. Секретаря слышно будто из-под толщи воды — он безостановочно шепчет его имя в любовной горячке. Кави. Кави. Кави. Архитектора едва ли не подбрасывает от звука его голоса. Глубокого и сиплого.       Кавех лихорадочно шарит рукам там внизу, пытаясь подцепить края хайтамовской кофты. Но пальцы его сжимаются вовсе не на чёрной органзе. Вязкий воздух жадно впитывает тихий нечеловеческий рык. Аль-Хайтам тычется в чужую ладонь, обжигающую даже через ткань брюк, и дико, кусаче целует. Перехватывает тонкое запястье, отбрасывает и сам снимает безрукавку. Кавех жадно оглаживает крепкое тело, задевает ногтями и вслушивается в сбивчивые вздохи на грани хрипа.       — Какой же ты красивый…       Ни одна скульптура, ни какая-либо виртуозно написанная картина не сравнятся с его красотой. Животной, ненасытной, сводящей с ума.       Кавех — человек искусства. Аль-Хайтам в его глазах — величайшее творение мастера. И вместе с тем его собственный флорентийский синдром.