Пристрастие к идеальному

      Если задать вопрос одной из групп четвёртого курса о том, могли бы они подумать, что их однокурсники Дазай и Куникида найдут общий язык, что бы они ответили? Все поголовно сказали бы, что эти двое просто несовместимы и никто бы в тот момент не подумал бы, что эти двое всё же найдут точки соприкосновения. И всё началось с простого знакомства ещё на первом курсе, продолжилось словестной перепалкой, а чуть позже закончилось прижатым к стене Дазаем, который со всей своей пылкостью и страстью целовал Куникиду в их общей комнате в общежитии.       Для многих они оставались лишь одногруппниками, которые, пусть и ругаются, но по прежнему остаются хорошими друзьями: на всех парах сидят вместе, курить выходят тоже вместе, даже при учёте того, что Доппо человек не курящий. Дазай следует за идеалистом хвостиком, когда в конце их учебного дня нужно сдать журнал в учительскую или отчитаться перед куратором их группы. Всюду и всегда вместе. Даже сейчас, пока звенит звонок на пару, Осаму бросает сумку на пол и сам падает рядом с Куникидой.       День только начался и весь поток своей энергии, которую на скучной лекции никуда не выплеснешь, Дазай благополучно изливает на Куникиду. Сначала просто о чём-то рассказывает, потом норовит написать или нарисовать что-то в чужой тетради только после очередного замечания самого блондина, Осаму немного успокаиваться. Почти. Он просто молчит, развалившись на парте и оглядев всех присутствующих, он переводит взгляд на Доппо. Смотрит долго, пристально, чем порядком раздражает парня рядом.       – Дазай, вот скажи мне, чего тебе неймётся? – не отвлекаясь от конспекта, тактично интересуется Куникида.       – Говорю же, от скуки умираю. Тебе самому то не в падлу сидеть и полтора часа писать эту всю нудятину?       – Нет, не в падлу и я бы очень хотел, чтобы ты прекратил на меня таращится, отвлекая.       – Бу-бу-бу, как же я могу не смотреть на такого красивого тебя, м?       – Легко и просто – отвернулся и сел молча. – это было последнее, что сказал ему Куникида, перед тем, как перевернуть страницу и продолжить писать. Дазай на это просто цыкнул, переводя взгляд с чужого лица на его руки. Снова залюбовался, в наглую и в открытую. Уж не может он не любоваться своим идеалом. Его руки слишком красивы, волосы золотыми лентами стекают по ровной спине, а ноги слишком соблазнительно обтягивает ткань светлых брюк.       И Дазай слишком уж долго таранит взглядом чужие ноги, не сводит с них глаз, оперевшись на правую руку. Лекция преподавателя лишь фоновый шум, позволяющий сконцентрироваться на главном. Одно мгновение и левая рука резко опускается на ляжку Куникиды, сжимая. Доппо вздрагивает всем телом, роняя ручку, волосы встают дыбом, а низ живота бьёт разрядами и сладко сводит. Всё происходит всего за секунду и Осаму не успевает понять, в какой момент чужая сильная рука сжимает кисть до боли в костяшках, рывком отодвигая от своей ноги, сводя те вместе. Не успевает понять, в какой момент этот очаровательный румянец на его щеках так волнует его душу, а озверелый от злости взгляд покрыться мурашками. Не понимает и того, в какой момент в голову закрадывается мысль о том, что Куникиде не составит труда сжать запястья сильнее и прижать его к любой поверхности и не важно какой – вертикальной или горизонтальной.       – Дазай, мать твою, ты какого хера творишь?! Тебе твои руки вырвать? – Куникида шипит, буквально выплёвывая эти слова Дазаю в лицо, что не сводит восхищённого взгляда с блондина, сглатывая.       – Прости, прости, я просто не смог удержаться. Тебе никогда не говорили, что твои бёдра сравнимы с произведением искусства? – Дазай мурлычет, двигается ближе к Доппо, что сгорает прямо сейчас не то от злости, не то смущения. Ну что за очаровашка? Два пальца свободной руки принимаются "вышагивать" путь от острого колена выше и выше, чувствуя, как напрягаются мышцы под этими касаниями. – Не лишай меня возможности познать прекрасное, Куникидушка, и спастись от скуки.       – Ещё одно слово и самолично засуну твои руки тебе в твою наглую задницу! – Доппо дёргается, отпуская Дазая, после чего просто отодвигается, чтобы чужие шаловливые ручки больше не смели докучать ему и касаться столь чувствительных и нежных мест, заставляя краснеть и сводить ноги вместе. Студенту стыдно признаться самому себе, что его ноги, пожалуй, одна из самых главных эрогенных зон, особенно на местах внутренних сторон бёдер и в целом на бёдрах, которых так откровенно и бесстыдно касается Осаму.       – О-хо-хо-хо, а кто-то забыл о своём проигрыше? – Осаму улыбается во все зубы, подпирая голову ладонью, видя краснеющие щёки Доппо, что прекрасно понимает, о чём ему говорит Дазай. Куникида не забудет эту «посиделку», где он с Осаму и с их одногруппниками сначала напились, а потому играли в разного рода игры на исполнение желаний. И, Боже, сколько всего было сделано в этот вечер и сколько раз идеалист отнекивался, отказывался от исполнения некоторых заданий, пока сам Дазай не бросил ему вызов, который, к своему несчастью, Куникида выиграть не смог и желание осталось за Осаму. Воспоминания смутные, туманные, но этого огня в пьяных глазах шатена Доппо не забыл и не забудет. Не забудет, с какой страстью и азартом он прожигал дыру, добирался до самого сокровенного, точно в душу залез, никак не холодными руками под футболку.       – Я не забыл. – цедит Куникида, перелистывая страницу тетради, продолжая конспект. Щёки с ушами горят, сердце в волнении стучит в груди, а под пронзительным взглядом карих глаз и вовсе делает кульбиты. Он плохо помнит условия их спора, плохо помнит начало, но так отчётливо ощущает фантомные прикосновения искусанных губ к щекам, шее, ключицам, касания кончиков пальцев на животе и талии, пробирающихся к груди, мурашки, сбитые дыхания друг друга, дрожь, жар, напряжение и удовольствие. Губы поджимаются, а внутри всё трепещет ещё больше и Дазай рядом никак не способствует урегулированию этой ситуации. Исключительно усугубляет.       – Это замечательно, Доппо! – Дазай смеётся, наблюдая, как рдеет ещё больше чужое лицо. Рука поднимается, пальцы своей тыльной стороной проходятся по скуле, а взгляд так не по-доброму сверкает, изучая. – Так может, ты встретишь меня сегодня по-особенному?       – Что? – Куникида хмурится, игнорируя чужое касание – Чего ты от меня хочешь?       – М, ну не знаю. Может, какой-нибудь симпатичный костюмчик? Есть идеи? Ах, да, я ведь уже купил его и оставил в шкафу на твоей полке. – и улыбка до того невинная, будто Дазай совсем не ожидал получить тетрадью по лицу, услышать о том, какой он бессовестный извращенец и проследить взглядом за тем, как Доппо собирает свои вещи и отсаживается в другое место под почти удивлённые взгляды одногруппников и преподавателя. Дазай усмехается, поглаживает ударенную щёку и укладывается на сложенные руки, прикрывая глаза. Сегодня его встретят как надо.

***

      Куникида хлопает входной дверью, разувается и проходит в комнату, бросая на пол сумку.       – Невыносимый! Просто, сука, невыносимый! – руки сжимаются в кулаки и так ударить что-то хочется, стену, к примеру, но консьержка их общежития уже делала выговор и неоднократно, когда раз за разом на стене появлялись новые трещины, а штукатурка сыпалась с потолка, стоило только Дазаю сильнее обычного вывести Куникиду из себя. И ведь не может блондин позволить себе с полной силой вмазать этому наглецу – череп проломит однозначно, зато стена выстоит. Так думал идеалист до тех самых пор, пока однажды стену не проломил. Всю пылкость как ветром тогда сдуло, потому что позже как-то нужно будет объяснить той «доброй» женщине, почему им с Дазаем желательно поменять комнату.       – Что ты придумал на этот раз? – Доппо резко разворачивается, подходит к их шкафу и распахивает двери, бегая глазами по полкам, тут же замечая небольшой пакет. Интригует и только больше раздражает.       Доппо берёт пакет, крутит в руках, не находя и намёка на то, что именно в этом пакете. Просто упакованная в чёрный целлофан увесистая посылка с содранной на ней этикеткой. Снова он играет на его нервах. Куникида отходит к столу, берёт ножницы и разрезает все пакеты и упаковки, в которые была упакована посылка.       – Мать твою... – Доппо не совсем понимает, как ему стоит сейчас реагировать, рассматривая эластичный купальник, упаковку с колготами в крупную сетку и ободок с заячьими ушами. Всё чёрного цвета. Первая мысль – Осаму извращенец, вторая – слишком стыдно, третья – Осаму за это обязательно ответит, четвёртая – выглядит горячо...       Куникида ещё какое-то время рассматривает весь комплект, отложив на потом буйство своих чувств, потому что, с одной стороны – Дазай чёртов махинатор с извращёнными фантазиями и желаниями, а со второй – Куникиде, пусть он и не сразу хотел это признавать, интересно. Дазай просто отыгрывается на идеалисте, но даже в этом можно найти свою выгоду, то же удовольствие от секса, который обещает быть интересным, горячим и страстным.

***

      Дверь общажной комнаты открывается, пропуская Осаму вперёд, что не особо торопился домой. По крайней мере так думал сам Куникида, что сидел на кровати и ждал его всё это время. И сейчас ждёт, терпеливо перелистывая страницы идеала, стараясь не думать о том, насколько смущающе это всё.       Дазай возится в коридорчике ещё с минуту, перед тем, как пройти чуть дальше и встать на пороге, не в силах сдержать довольного и восхищённого вздоха от вида Куникиды. Всё же, этот костюм смотрится на нём ещё лучше, чем он представлял с самого начала.       – Ох, что же за красавец удостоил меня своим присутствием? – Дазай присаживается рядом, обнимает Куникиду одной рукой за плечи, видя, как этот спокойный взгляд скользит по страницам идеала, игнорируя появление шатена. Он молчит, переворачивает очередную страницу и только после этого поднимает взгляд на Дазая, что кусает губу, рассматривая сильную грудь, на которой едва ли держится купальник. Тут и без слов всё понятно.       – Какой же ты извращенец, Дазай.       – Неужели? А чего же ты тогда согласился? – Дазай ведёт рукой по позвоночнику, чувствуя, как напрягается спина Куникиды. – Честно, я думал, что ты откажешься и бросишь в меня этими же вещами, как только я вернусь. А сейчас, смотри, ты сидишь в нашей комнате, одетый в этот купальник и колготки и... – рука Осаму опускается на бедро Куникиды, заставляя того вздрогнуть, залиться краской и не сводя своего взгляда с лица этого беса, ждать продолжения. – Тебе ведь тоже это нравится, я прав?       Нравится. До безумия нравится, только признаться в этом язык не поворачивается. Доппо знает, что и без его ответов Дазай прекрасно всё знает. Он его читает как открытую книгу, потому и ведёт своей рукой по бедру, как по странице книги, вызывая волну мурашек и ещё что-то невообразимо тёплое и приятное внизу живота.       – Я так и думал. – Дазай смеётся, а уши Куникиды горят огнём. Он явно не для насмешек над собой вырядился.       – Так и будешь продолжать раздражать меня, ничего более не делая? – низким голосом спрашивает Доппо с прямым упрёком, вызывая лишь большую усмешку со стороны шатена.       – А мы уже просим? Надо же. Что ж, тогда я не могу тебе отказать! – Дазай опирается на ногу Куникиды, поднимается и опускается перед тем на колени, шаловливо подмигивая идеалисту, когда книга в его руках захлопывается и откладывается на постель. Брови его нахмурены, но он слишком очарователен сейчас по мнению Дазая, что тот просто не может оторвать своего взгляда от идеала в таком ракурсе: подтянутое тело в эластичном купальнике, что подчёркивает каждую напряжённую мышцу, изгиб. Вид того, как поднимается грудь Куникиды, как очаровательно он вздрагивает, стоит только правильно коснуться правильных мест, как сейчас, разводя чужие ноги в стороны и вклиниваясь между них, поглаживая.       – Лучше? – Дазай ехидничает, гладит мягкие, но напряжённые бёдра с нажимом, тут же сменяя касания на более нежные и невесомые, вновь заставляя Куникиду вздрогнуть в желании свести ноги и уйти от этой сладкой и играющей на нервах прелюдии.       – Помолчи, Осаму. – Доппо старается унять напряжение, выдохнуть, но ноги… Боже, кто же знал, что места бёдер могут быть настолько чувствительными, особенно когда они обтянуты крупной сеткой, что врезается в кожу, пока нежные руки гладят её, покрывшуюся мурашками.       – Ох, нет, Куникидушка. Сегодня я напьюсь тобой с полна. – и что-то запредельно возбуждающее есть в этой фразе, в этом голосе и взгляде, которым Дазай одаривает идеала. И в следующий момент удивлённый вздох слетает с тонких губ Куникиды, когда Осаму наклоняется и целует. Целует кожу, двигается плавно и так заворожённо смотрит, как она прогибается под давлением сетки, чтобы поцеловать бедро вновь.       – Дазай… Что ты творишь? – Доппо глубоко вздыхает, сжимает покрывало в кулаках, смотря за действиями Дазая, что, кажется, готов ногу обнять, прижаться к ней и расцеловать каждый миллиметр кожи, распаляя ещё больше. Разряды тока пробивают всё тело, сворачиваются тугим узлом внизу живота, разгоняют горячую кровь по телу, задерживаясь на щеках. Это невероятно.       – М? – и такой невинный взгляд. Осаму смотрит из-под пышных ресниц, едва отвлекаясь от своего занятия. Руки так и скользят по напряжённым мышцам, задевая чёрную сетку. Невозможно.       – Ты…       – Я ведь говорил, что твои ноги можно сравнить с произведением искусства, так что дай мне познать прекрасное.       – Блять! – Куникида вздрагивает всем телом, сжимает Дазая своими ногами, а тот в ответ лишь сильнее прикусывает нежную кожу. Доппо хватает Осаму за волосы, шипит, но оторвать от ноги парня он не может, не о том он сейчас думает, содрогаясь под электрическими разрядами, прошибающими низ живота. Кто же знал, что укусы могут возбуждать настолько сильно. Это больно, это нервирует, это… Распаляет…       – Куникида, ты мне мешаешь. – Дазай больше не кусает, смотрит на яркие следы зубов и нежно их оглаживает одной только подушечкой большого пальца. – Не мог бы ты не тянуть меня за волосы и не сжимать меня с такой силой своими восхитительными бёдрами? Мне неприятно.       – А мне, думаешь, приятно? – рявкает Куникида, смотря на этот бесстыдный взгляд снизу, который мгновение назад был самой невинностью. Тем не менее, рука в волосах исчезает, а бёдра расслабляются, давая полную свободу шатену внизу.       – Да. И я бы сказал, что больше, чем должно. – пальцы касаются напряжённого члена, скрытого тонкой эластичной тканью купальника, проходятся вверх к основанию, а после соскальзывают на другую ногу, вызывая шипение сверху. – Я прав, Куникидушка?       – Изверг. – сокрушённо выдыхает Доппо, откидывая голову назад, чувствуя, как собственные бёдра начинают подрагивать в возбуждающем и невыносимом напряжении и как он сам буквально сдаётся, отдавая себя на растерзание шатену.       Осаму усмехается, льнёт к ноге, не забывая поглаживать и другую. Нежную кожу осыпают поцелуи, Дазай жмётся губами, касается языком и сжимает зубами, вырывая тихие мычания из губ идеалиста. Боже, насколько же он горяч сейчас и насколько же сильно возбуждён сам Осаму этой вседозволенностью. Этой возможностью целовать и кусать то, что было всегда сокрыто. Хах, Куникида всегда на него рявкал, стоило только Дазая начать проявлять знаки внимания, но кто же знал, что изумительной красоты бёдра станут главным фетишем Осаму.       Он игриво прикусывает зубами сетку, оттягивает и отпускает, слушая звук удара нити о кожу и вырвавшийся сверху стон. Ноги под его руками подрагивают, напрягаются и стараются уйти от навязчивых, но таких возбуждающих касаний. Осаму играет на оголённых нервах слишком умело. Это всё слишком.       – Д-дазай… – Куникида так и сидит, откинув голову назад. Рука его аккуратно, невесомо касается волос Осаму и тот льнёт к ней, внимательно прислушиваясь к сбитому дыханию парня, внимательно рассматривая своими бездонными омутами, как дёргается в напряжении чужой кадык и как чёрная ткань обтягивает вздымающуюся грудь.       – Да, мой хороший? – Дазай игриво ведёт головой, медленно поднимается, оглаживая чужие бёдра. Точно охотник подкрадывается к своей жертве, заглядывая в глаза напротив полным взглядом вожделения.       – Прекрати медлить. – очередной упрёк, а всё желание и нетерпение расплывается румянцем на скуластом лице.       – Так, быть может, ты тоже что-нибудь сделаешь? – Дазай касается кончиками пальцев острого подбородка и соскальзывает подушечкой большого на нижнюю губу Доппо, давя и чуть оттягивая. – Может, хотя бы поцелуешь меня? М?       – Какой ты невыносимый. – Куникида двигает головой, уходя от касания, но только для того, чтобы самому взять Дазая одной рукой за лицо и поцеловать так, как хотел эти последние минуты – с жаром, желанием. Он сминает его губы, проводит по ним языком и углубляет поцелуй, неосознанно хмурясь, пока Дазай улыбается, оглаживает руками сильные плечи, спускается к ключицам и забирается под верх купальника, спуская еле державшуюся ткань. Куникида вздыхает в поцелуй, затуманенным взглядом смотрит на хитрые глаза напротив, чуть отстранившись и тая под горячими прикосновениями к груди.       – Надо же, ты даже тут восхитителен.       – Дазай… – Доппо вновь краснеет, отворачивается, подставляя шею под поцелуи, что спускаются ниже и ниже, как сам купальник, соскальзывающий на талию. Руки Осаму везде: на плечах, ключицах, груди, они гладят, царапают, сжимают и сам этот чёрт кусается, целуется, заставляя горячо дышать в попытках быть тише.       Шея расцветает красными пятнами засосов, краснеют следы от зубов, раскинувшихся ещё и на плечах и ниже, Доппо едва ли не дрожит, слишком крепко сжимая в своих кулаках одеяло. Ещё немного и он точно сгорит здесь и сейчас.       – Я уже не могу ждать… – Дазай отрывается от своего дела, украдкой смотрит вверх на заплывшие похотью хвойные глаза и улыбается, целуя линию челюсти.       – Так чего же ты ждёшь? Раздевайся. – Дазай смеётся, но тут же хватает сгорающего от смущения Куникиду за плечо, ласково подмигивая. – Оставь только сетку, она тебе безумно идёт.       – Извращенец!       – Не больше и не меньше тебя, дорогой мой. – и Осаму тихо посмеивается, расстёгивая пуговицы своей рубашки, оголяя перебинтованный торс. Рубашка падает на пол, брюки соскальзывают с худых ног, пока Куникида стягивает с себя купальник, покрываясь мурашками от ощущения того, что ничего больше не стягивает, не давит и белья на нём никакого нет. Он открыт перед Дазаем.       Осаму вновь наклоняется, целует мягко, трепетно, обхватывая руками шею, а дыхание сбитое у двоих. Поглаживает пальцами щёки, шею, плечи, целует и целует вновь и вновь. Доппо под ним тает, идёт за ним, тянется руками к Дазаю, приобнимает и тянет на себя, цепляясь за чужие плечи.       – До-о-оппо, ты ведь хочешь их снять с меня, так что тебе мешает? – горячий шёпот опаляет ухо, заставляет зардеться и попытаться придумать ответ, но его перебивают, сразу давая ответ. – Ты не сможешь меня коснуться.       – Что? – Куникида поворачивает голову, смотрит на Дазая, что нежно улыбается, надавливая на плечи.       – Ложись на кровать, дорогой. На живот. – и шёпот в самые губы, взгляд в самую душу.       – Продолжаешь издеваться надо мной? – шипит Доппо, наблюдая за тем, как Дазай разгибается, вальяжно отходит к шкафу, доставая оттуда припрятанную смазку и презерватив.       – Ничуть. Меня только один вопрос интересует. Почему ты всё ещё не лёг?       – Тц… – Куникида разворачивается, ложится на застеленную кровать, одеяло которой давно смял самостоятельно, и подкладывает под голову подушку, обнимая её двумя руками. Щека прижимается к наволочке, очки съезжают и Дазай заботливо их снимает, откладывая на стоящий рядом стол, нависая над Куникидой.       – Ну что, готов, милый мой? – Дазай вновь шепчет на ухо, заставляя Доппо увести взгляд, покраснеть и выдохнуть от мурашек, пробежавших вдоль всего позвоночника. Такой реакции Осаму более чем достаточно.       – Прекрати томить. – огрызается Куникида, в нетерпении чуть ёрзая на кровати, буквально чувствуя своей спиной прожигающий и такой вожделенный взгляд.       – Хорошо-хорошо, только потерпи немного. – и вновь усмешка.       Осаму касается ягодиц обтянутых сеткой, разводит их, поглаживает сжавшиеся мышцы и вводит смазанные пальцы внутрь, слушая тихое шипение сверху.       – Тише, Доппо, тише. – Дазай вводит пальцы до конца, чувствует, как сжимается Куникида, как вздрагивает. Довольная улыбка растягивается на лице Осаму. Он наклоняется, целует напряжённые плечи и поглаживает Доппо изнутри, нежно и тягуче, почти не двигая пальцами, вырывая тихие постанывания снизу.       – Какой ты горячий, Доппо. – очередной поцелуй в плечо, ещё один в шею и слышимый тяжёлый вздох.       – З-замолчи. – Куникида дрожит, шипит, чуть разводя ноги в стороны и горячо выдыхая, чувствуя прикосновение горячих губ к не менее горячей коже. Напряжение растёт, возбуждение узлом сворачивается внизу живота, в то время, как член трётся о простыни, заводя ещё больше. Слишком долго он этого ждал.       – Ну что же ты? Как же я могу прекратить говорить тебе о том, какой ты сейчас сексуальный и как ты меня возбуждаешь? – Дазай ухмыляется, резко выводит пальцы, вырывая стон. Руку он в то же мгновение запускает под живот Доппо, обхватывает член ладонью и двигает ей, заставляя Куникиду вздрогнуть, поднять бёдра для удобства и прогнуться в спине, сжимая простыни в кулаках.       – Ты чёрт! Слышишь меня? Чёрт! – Куникида едва ли сдерживает свои стоны, буквально проглатывает каждый из них, лишь бы не показать Дазаю, насколько его действия сносят ему крышу. А Дазаю это и не нужно, он прекрасно видит это и чувствует, касаясь горячей, влажной головки члена, щекоча уздечку, неспешно и до ужаса нежно проходясь по стволу до самого основания, не обделяя вниманием и напряжённые яйца. И Куникида стонет от кайфа, покачиваясь, лишь бы получить ещё больше удовольствия, больше прикосновений и, мать вашу, больше этих язвительных, но до безумия возбуждающих фраз Дазая, что так безбожно кусает плечи и оставляет засосы на усыпанной родинками коже.       – Я твой личный суккуб, Куникида. – сладостный шёпот вызывает мурашки, разрядом пробегающих вдоль оголённого позвоночника. Это невозможно терпеть.       – Осаму...       – Что, мой хороший? Хочешь большего? – Доппо одновременно ненавидел и обожал эту способность Дазая угадывать все его желания. По одному только томному вздоху Осаму понимал, где стоит приласкать, поцеловать, укусить, чтобы доставить максимальное удовольствие, потому он прямо сейчас разгибается, опирается на свои колени и собирает пальцами свободной руки смазку с обтянутых сеткой бёдер. Мурашки бегут по телу, когда одновременно с поглаживаниями члена в него входят длинными пальцами, заставляя поперхнуться, закатить глаза и задышать чаще.       – М-м-м, этого достаточно? – улыбка Дазая не человеческая – дьявольская. Он с упоением в глазах и пульсирующим в возбуждении члене наблюдает за тем, как надламываются тонкие светлые брови, с какой силой сжимаются кулаки и как очаровательно распахнуты припухлые от поцелуев губы. Одного только вида такого Доппо хватает, чтобы кровь во всём теле бурлила, наливалась в низу живота, заставляя кусать губы в нетерпении, вдоволь напиться идеалистом, что так очаровательно и сладко стонет от одних только умелых рук.       – Д-да... – Куникида сглатывает, сильнее выгибается, подставляясь под пальцы и, то сжимаясь, то расслабляясь, судорожно вздыхая.       – Я не слышу тебя. – Дазай снижает темп: ладонь, обхватывающая член едва-едва поглаживает возбуждённую головку, а пальцы внутри и вовсе остановились.       – Да-а-ах! – Осаму разводит пальцы в стороны, давит на простату и горячие стенки, пока Куникида под ним вздрагивает и напрягается от накатившего и пронзающего всё тело удовольствия.       – Теперь я тебя услышал. – Дазай издевательски усмехается, собирая каплю вязкого предэякулята и размазывая её по твёрдому члену блондина, продолжая растяжку.       – Твою мать... Я тебя ненавижу.       – Не льсти себе, Куникида. Ты меня обожаешь. – и с этими словами Дазай вводит третий палец, вырывая тихий стон из уст Куникиды. Это невероятно, всего слишком много. Доппо ёрзает щекой по подушке, хмурится, жмурится, стонет, выгибаясь в спине сильнее, когда узловатые пальцы входят ещё глубже. Мурашки покрывают всё тело, внизу слишком приятно. Куникида готов закончить от одних только рук и зубов, прикусывающих кожу плеч, добавляя ещё больше ощущений.       – Скажи это, Доппо. Скажи, что хочешь меня. – язык касается шеи, проходит выше, оставляя влажный след и чем выше, тем лучше слышны сбитые вздохи и выдохи, тихие стоны и мычания. И всё это только из-за него одного. Это Дазай заставляет Куникиду так обворожительно, так возбуждающе и сексуально звучать, что в один момент хочется бросить всё, коснуться себя и спустить до неприличия быстро.       – Я-ха… Хочу тебя… Дазай, мать твою, пожалуйста! – очередной стон и Дазай не может более терпеть, отнимая свои руки от блондина.       – Твоё желание для меня закон, идеальный ты мой. – всего за мгновение Дазай надевает презерватив, Куникида удобнее устраивается на постели, упираясь коленями в постель, подставляясь и чувствуя себя до ужаса открытым перед своим собственным дьяволом, что в восхищении касается ягодиц ладонями, направляет к себе и стонет в унисон с Доппо, отправляясь в пучину всего этого разврата, который сам же и устроил.       – Ч-чёрт! – Доппо бьёт кулаком по кровати, выгибается, чувствуя, как Дазай входит глубже, распирая его изнутри. Бо-о-оже. Не вздохнуть и не выдохнуть, не дёрнуться – руки держат его крепко – до красных отпечатков.       – М-м-м, Куникида-а-а, как хорошо ты меня принимаешь. – Дазай откидывает голову назад, как только его бёдра касаются чужих. Он пальцами чувствует, как дрожит под ним блондин, чувствует, как он сжимается, доставляя такое невероятное удовольствие, от которого голова идёт кругом.       Слишком жарко, слишком невероятно. Доппо стонет, когда Дазай двигает бёдрами назад и, качнувшись, начинает набирать темп. Член скользит в нём, ласкает горячие стенки. Он чувствует каждую неровность чужого члена, каждую венку и стонет ещё громче от разрывающих живот электрических разрядов.       – Ос-саму… – дыхание сбито, глаза чуть ли не закатываются, но он в момент трезвеет, когда на ягодицу опускается чужая ладонь с громким шлепком. – Твою мать!       – Тише, ты ведь не хочешь, чтобы нас услышали? – Дазай смеётся сбито, загнанно, выходит медленно, почти нежно и толкается внутрь, быстрее, резче, заставляя Куникиду чуть ли не упасть на кровать на дрожащих ногах.       – С-сволочь! – Дазай усмехается, заходит глубоко, за бёдра держит крепко-крепко, вновь позволяя себе шлёпнуть Куникиду, и толкается, толкается, толкается. Его не заботят чужие сорванные стоны, дрожащие плечи, изломленные брови и раскрытые губы, не волнуют собственные кудри лезущие в глаза, нет, ведь удовольствие совсем близко. Слишком близко.       – Куникида… – Осаму наклоняется, касается чужого члена и двигает рукой в такт своих быстрых толчков, доводя до исступления Куникиду, что вскрикивает, дрожит и кончает. Глаза закатываются, всё тело бьёт сладкой судорогой, а Дазай входит, входит, входит.       – Куникида! – Осаму стонет, вбивается особенно резко, глубоко, член сжимают и, зажмурившись, Дазай заканчивает и сам, содрогаясь всем телом, прижимаясь бёдрами плотно-плотно, наваливаясь на Куникиду, у которого сердце бьётся с безумной силой. Только у него самого сил нет совсем – он лежит, прикрыв глаза, глотая воздух и только едва хмурясь от тяжести навалившегося на него тела. Только и всего. Наслаждение, усталость, удовлетворение…       – Доппо… Ты потрясающий. – Дазай обнимает его двумя руками по бокам, прижимается щекой к сильной спине, целуя куда-то под лопатку, слыша лишь тяжёлый вздох под собой.       – А ты изверг, Осаму. Самый, что не на есть настоящий. – Доппо сглатывает, открывая свои глаза, рассматривая остальную часть их комнаты. Всё так же лежит, слушая биение чужого сердца, его тяжёлые вздохи и чувствуя, как приятно его щекочут кудрявые пряди. Так и хочется их погладить.       – Дазай, встань с меня. – и с каким-то упоением Доппо смотрит через плечо за тем, как Дазай неспешно поднимается, аккуратно выходит, заставляя тихо прошипеть, и потягивается, совсем не стесняясь своей наготы. Лохматый, уставший, но такой довольный. Что ж, всё это того стоило.       – Ты замечательный. – Дазай присаживается рядом с постелью, гладит Куникиду по волосам и мягко целует в щёку, заставляя смущённо улыбнуться и приподняться, чтобы поцеловать Дазая нормально, коснуться его губ так, как хотел всё это время, но не имел возможности.       Тем не менее, Осаму надолго не задерживается – блеснув своей самодовольной улыбкой, он поднимается и тут же спешит скрыться за дверьми ванной комнаты. Кто бы сомневался. Куникида вздыхает, присаживается на кровати, чувствуя, как болит его поясница и пару мест ниже. Злополучные колготки в сетку идеалист снимает и оставляет на кровати рядом, потирая рукой искусанные плечи, которые не слабо так полыхают. Ничего, он ещё стребует с Дазая за это, но чуть позже, тогда, когда Дазай выйдет из ванной, довольно поцелует Куникиду, позже, когда он сам выйдет из ванной, рассматривая убирающегося в комнате Осаму, позже, когда со всеми делами на день будет покончено и позже, когда они будут засыпать вместе на одной постели, укрывшись одним одеялом.