А поехали… мир смотреть!

Я выключу свет, а ты закрой двери,

С тобой мы надолго в уютной постели.

Не оставляй меня, не отводи глаз,

Говорят, любовь ранит,

как острые скалы,

Почему не разбиться о них

прям сейчас?

Сережа проснулся отвратительно уставшим, словно бы в принципе не спал: его сознание настолько перегрузилось, что мозг не смог восстановить ресурсы даже после 9-ти часового отдыха. Тем не менее, ХРАЗ обязан был разбудить майора как минимум для того, чтобы тот успел позавтракать, а уже дальше он мог и вздремнуть, если сам захочет. — Доброе утро. Как самочувствие? — спросил Захаров, стоило Нечаеву подать признаки жизни. Он разговаривал приветливо, бодро, перед глазами не мельтешил, однако легкая рябь светодиодов выдавала его нешуточное волнение. Неудивительно: пускай они все разрешили в лимбо, не было никаких гарантий, что после пробуждения Сережа не отступится от своих позиций. Недаром говорят: утро вечера мудренее, а с такой правдой далеко не каждый способен смириться, вот Харитон и тревожился. Накануне он сделал над собой титаническое усилие и вывернул наизнанку душу, превозмогая накопленную боль и страх, и ему особенно не хотелось быть отвергнутым сейчас, если вдруг Нечаев на свежую голову передумает. — Да заебись все блять, — пробормотал майор, неохотно свешивая ноги с кровати, после чего упал лицом на руки и так замер, тяжело вздыхая. — Только дай мне минут пять мозги собрать в кучу, ладно? Сережа прекрасно помнил все, что произошло в лимбо, вплоть до мельчайших подробностей, и поэтому ему показалось сначала, что такое безумие могло привидеться только во сне. Но истина оказалась коварна, а обозримое будущее — сомнительней некуда. Сеченов все-таки не даст им покоя, о чем заявил открытым текстом, а Захаров… Настолько безупречно стелить надо еще уметь. Нечаев вот почти ни разу не заподозрил, что стал жертвой трехэтажного пиздежа, а если и подозревал краем ума, то явно не в такой масштабной степени. От своих слов он отказываться не собирался, а его позиция насчет обсуждаемых накануне вещей ни капли не поменялась. Харитон стал дорог ему, как никто другой, разделив с ним печали и радости, и он был без преуменьшения единственным, в чьей искренности чувств майор не сомневался ни секунды, а это стоило всего, даже неумышленно причиненной боли. — Ну и что нам теперь делать? — спросил Нечаев по итогу, почесывая нос. С одной стороны, он с самого начала держал в уме, что хорошим его спонтанный отпуск вряд ли закончится, но с другой — всегда оставалась надежда на лучшее, которая даже сейчас не умерла до конца вопреки самым пессимистичным прогнозам. — Не знаю. Наверное, жить, — осмелился предположить Харитон, осторожно показывая себя из перчатки. — Другого не остается. Я перепишу все коды и настрою усиленную защиту, но на этом мои полномочия заканчиваются. — Звучит, конечно, так себе, но ладно. Да не бойся ты меня, — сказал Сережа нарочито грозно, чтобы походило не на просьбу, а на приказ. — Че я тебе сделаю-то? Сказал же, проехали. — Ну мало ли, — заискивающе протянул ХРАЗ, переплетаясь из одной завихрени в другую. — Провода там… выдернешь. — Больно надо, ты ими много чего делать умеешь полезного. — Товарищ майор, какая вульгарность! — воскликнул Захаров больше от неожиданности, а Нечаеву оставалось только сделать крутое лицо и молча возгордиться своим остроумием. — Скажи лучше, какая в Цюрихе сегодня погода, — он посмотрел в окно, откуда открывался вид на городскую улицу с высоким готическим собором где-то вдалеке. — До плюс двадцати пяти и с переменной облачностью, без осадков. — Хорошо, — Нечаев зевнул, а следом размашисто потянулся, отчего завидный корсет мышц стал особенно виден на теле. — Тогда пока завтракаем, подбери список достопримечательностей неподалеку, в пределах получаса езды. Огни вспыхнули ярче прежнего, а провода ободренно вильнули, сопроводив свой жест не менее радостным: — Будет сделано! Естественно, Харитон недосказывал со своим философским стимулом к жизни. Он не собирался сдаваться так просто и играть с Димой в кошки-мышки без единого козыря в рукаве. Сейчас козырей у него, правда, ни единого не было, однако это вовсе не значило, что он перестанет пытаться обойти Сеченова во благо себе и Сережи, а умом или уже хитростью — вопрос второстепенный.

***

С того момента все стало иначе. Никто не знал доподлинно, сколько еще дней продлится их приключение и свобода как таковая, поэтому решение жить, причем на полную катушку, виделось единственным правильным вариантом. Захаров больше никого и ни в чем не ограничивал, а к любым Сережиным идеям относился с заведомым одобрением. Хочешь татуировку? Пожалуйста. Хоть всего себя изрисуй, если нравится. Хочешь заселиться в самый дорогой отель в номер класса «люкс» — на здоровье, чего ты раньше стеснялся? Татуировок майор, тем не менее, больше не делал — не хотелось — но отказывать себе в комфорте или в развлечениях не собирался. Он пробовал всевозможные блюда в местных ресторанах, даже те, которые в иных условиях никогда бы не заказал, и многие из них ему на удивление понравились. Он пил пиво, закусывал деликатесными морепродуктами и не задумывался больше ни о деньгах, ни о какой-либо правильности питания. Что же до денег: их пускай и хватало в избытке и хватало на любую, даже самую изощренную прихоть, они не имели ни капли важности в сравнении с остальным и были лишь приятным бонусом жизни, а не ее ценностью и целью. Эксперименты касались не только еды, но и того, чего на родине вовсе не было. Про лимбо и говорить не стоит, там изначально не подразумевалось границ, но и в реальности Сережа настолько послал все к черту, что позволял Захарову делать с ним все, что тот пожелает, и когда пожелает. Стягивать руки за спиной, залезать в рот, доводить его до предела и держать в пограничном состоянии до тех пор, пока возбуждение не начинало доставлять боль. На-пле-вать. Он получал удовольствие в таком количестве, что порой оно лишало сил, он соглашался на вещи, которые прежде без раздумий назвал бы извращением. Он позволял себе не сдерживать стонов, даже если их услышат в соседних номерах, и чувствовал себя при этом так хорошо, что становилось непривычно. Непривычно слать нахуй чужое о себе мнение и просто (а иногда и внаглую) наслаждаться моментом. Однако терять было уже нечего, а думать — не о чем, за исключением их обоюдного благополучия.

*

— Эт че такое? — задался вопросом Сережа и сбавил шаг около магазина с витриной неясного содержания. — Не знаю, — соврал ХРАЗ с максимально честными огоньками, хотя вывеска «Sexualwissenschaft» говорила сама за себя. Нечаев призадумался. От этого места веяло странностью. За стеклом красовались необычные инсталляции: женские фотографии соблазняющего характера на всяких там открытках; какие-то баночки-скляночки, ободки с заячьими ушами, маски, хлыст висел, каким погоняют на скачках лошадей. — Сексуал… ээээ… че? — с легкой застенчивостью майор почесал затылок. — Переведи. — Любовная мудрость. Понятней не стало. Наоборот, у Сережи сделалась сложная мина, отражающая его умственные потуги, и он, судя по всему, перебирал в голове любые возможные варианты, кроме правильного. — Может, это выставка? — подначивал его Харитон так отчаянно, что едва ли не плевался полимером. — Хочешь — зайди, посмотри. Нечаев должен, просто обязан был почуять подвох по угодливому тону и движению проводов. Он почуял, но все равно поддался искушению и зашел, а затем вылетел оттуда пулей, как пробка из шампанского, весь красный и с кривым лицом. Один только Харитон со смеху укатывался. — Че ты бля ржешь, а?! Ты знал! — сокрушался П-3, трогая себя то за пылающие щеки, то за горячие уши. — Не знал, а… — Захарову не хватило дыхания, и казалось, слезы вот-вот посыпятся из звезды. — Я догадывался, Сережа. Но ты бы себя видел! И правда: как только на майора снизошло осознание, что он не на выставке, а продают здесь действительно развратные вещи, то растопырил глаза и так растерялся, что не сразу решился повернуть к выходу. Он метался между стеллажей, раздув ноздри, повторяя при любом случае: «Ебучие пироги» или аналогичные с этим высказывания. Однако стоило ему оказаться у полок с ассортиментом мужских достоинств на любой вкус и цвет, то стыд взял верх, и он стремительно покинул магазин. — Пиздеееец… — обронил Сережа и с психом зашарил по карманам в поисках сигарет. Мелкие капельки пота поблескивали у него на лбу. — Это вообще для кого сделано? То, что он только что увидел, ему и во снах не снилось, и этот факт он отнес бы скорее к плюсам. Там было столько разных агрегатов: с вибрацией и без, необычной формы, со всякими пупырышками и так далее — едва ли такое вылетит теперь у Нечаева из головы, и, несмотря на общее впечатление, едва ли он теперь отделается от мыслей о том, рискнул бы попробовать хоть что-нибудь из этого или нет. — Спрос рождает предложение, — парировал Харитон, дразняще раскачиваясь из стороны в сторону. Он уже был искушен в интимных вопросах — спасибо Диме и их экспериментам из разряда «личное» — поэтому заведение его не слишком удивило, разве что, своим нескромным выбором. Повезло, что Сеченов в своем перфомансе показал весьма щадящие кадры их близости, иначе объясниться перед травмированным Сережей было бы просто невозможно. — Люди ищут разнообразия во всем, и секс не исключение, — не умолкал Захаров, попутно заплетаясь в витиеватые спирали, что делал каждый раз, когда на что-то настойчиво намекал. Но Нечаев был уже потертым в вопросах манипуляций, настолько, что научился фильтровать их и решать самостоятельно, на какую повестись, а на какую — нет: — Мне-то оно зачем? У меня вон, ты есть. Чем не разнообразие? — ответил он, пользуясь своим чередом посмеяться, пока не ощутил легкие, но назойливые разряды тока по левой руке. — Ай! Да не щиплись ты!

*

Единственным, во что Харитон влезал со своим мнением, причем влезал радикально, был алкоголь, потому что пару раз Сережа был в шаге от срыва. Такое случалось, когда он внезапно предавался отчаянию и начинал сильно переживать насчет того, что с ними сделает Сеченов в случае обнаружения. Он не хотел умирать, он боялся смерти, особенно теперь, увидев жизнь во всей ее неописуемой красе, но еще больше он боялся стать бесчувственной марионеткой, которой влезут в мозг и заставят забыть самые счастливые времена, проведенные с дорогим человеком. Стоило отметить, что из всех аргументов на него лучше всего действовали угрозы. К примеру, перспектива провести весь следующий день в обнимку с унитазом из-за расстройства пищеварения, которое Захаров вызовет намеренно, резко отбивала у майора желание принять на грудь еще стопочку. Но как-то раз Харитон решил подступиться с другой, более гуманной стороны: — Я понимаю, что тебя гложет, но спиртное никогда не лечило душу, — сказал он, пока Нечаев присматривался к поразительно большому бару заведения, в котором ужинал. — А что тогда лечит? — встречно обратился к нему Сережа и подпер щеку кулаком. — Принятие. — Дерьмо это твое принятие, — резюмировал Нечаев. — Оно лишает человека всяческой надежды. — Почему? Никто не мешает тебе принимать ситуацию такой, какая она есть сейчас, но при этом надеяться, что она рано или поздно изменится к лучшему. Сережа сложил губы и завис ненадолго. Он опустил глаза в тарелку, ковыряя вилкой раклет, затем положил в рот кусок, прожевал и снова о чем-то задумался. Хотя нетрудно было догадаться, о чем. — Только вот не изменится нихуя, — вырвалось вслух и резко, но он сразу прокашлялся, запрещая себе разводить драму, и счел правильным сменить тему. — Зачем Сеченов дал нам эти три дня? — спросил он, прекрасно зная, что установленный срок истекал завтра. — Уж точно не из милосердия, — поспешил уверить его Захаров. — Ему просто нужно решить какие-то свои проблемы, перед тем как бросаться в погоню за нами. Нечаев, будучи подготовленным к подобного рода заявлением, отнесся ко всему спокойно, с вышеупомянутым принятием. Вскинул брови, сказал немногословное «ясно», а сам махнул рукой официанту, чтобы заказать какой-нибудь десерт. — Это правда, что я никогда не буду свободен? — опять заговорил он, с нетерпением дожидаясь яблочного штруделя с мороженым. — К сожалению, да, — Харитону сообщил ему об этом безрадостно, но ни приукрашивать ситуацию, ни тем более что-либо скрывать не собирался. — Вырезать «Восход» из твоего мозга невозможно, он поддерживает твою жизнь, его можно только перепрограммировать. Но программой всегда кто-то управляет, а значит, и тобой тоже. И снова Сережа не поменялся в лице. Лишь взял к сведению то, о чем по сути своей знал, и щедро отхлебнул пива, а пиво в Швейцарии было действительно отменным. Похоже, он все-таки достиг того уровня органического безразличия, к которому стремился с самого начала всей заварушки, и пока что его все устраивало в подобной позиции под утонченным названием «похуизм». — Но сейчас ты максимально свободен, если отталкиваться от того, насколько ты в принципе можешь таким быть, — Захаров решил придать разговору позитивную ноту, и его манипуляторы рассыпались по всей ладони. — Ведь я никак тебя не контролирую и не подчиняю волю. И не стану этого делать. Его старания не пропали даром. Нечаев улыбнулся искренне, с любовью и благодарностью, и хотел было сказать что-то равноценное по степени признательности, однако в последний момент передумал: — Кроме угроз устроить мне блевотный день, — прыснул он, поморщив нос и хитро сощурив глаза. — Кроме них, Сережа, — сознался Харитон без тени угрызений совести. — И даже не рассчитывай на поблажки. Лучшей идеи, чем передразнить его гнусавым голосом, майор так и не придумал, а за свою инициативу получил в ответ взыскательное: «Очень смешно». На этом тема закрылась, штрудель был подан на большой красивой тарелке, и они продолжили проводить замечательный вечер, пока по телевизору крутили повтор финального матча чемпионата мира по футболу, который Швейцария принимала на своей земле в прошлом году.

***

Обозначенные три дня давно истекли, однако ничего страшного не случилось. Вообще ничего не случилось, если честно, кроме того, что из Цюриха Нечаев уехал и взял курс на Париж, как было запланировано. По пути остановился в Женеве на день, а оттуда рванул во Францию с ночевкой в небольшом городке под названием Бон, старом и словно застывшем архитектурой в далеком средневековье. Там было красиво и уютно, а еще там продавали непревзойденное вино с местных виноградников. Когда же П-3 добрался до столицы пару суток спустя, то приехал уставший, но безапелляционно счастливый. Выбрав отель подороже и практически в центре, он завалился дрыхнуть на несколько часов с дороги, а потом встал, привел себя в порядок, повесил фотоаппарат на шею, и они с Захаровым ушли развлекаться. Хотя уместнее сказать, окультуриваться. В Париже было, что посмотреть и на что обратить внимание. Куда ни глянь, всюду простирались улочки с особой, по-французски эстетичной атмосферой, которую Нечаев не понимал, но в полной мере мог наслаждаться ей, делая снимки на память, любуясь всесторонней красотой и разговаривая с Захаровым о чем попало. О высоком, о низком, о радостном и не очень, закусывая это «не очень» теплыми булочками и запивая кальвадосом. Он посмотрел своими глазами на легендарную Эйфелеву башню, побывал в Лувре, где устал от толпы и откуда ушел часа через два шататься дальше по городу. Он заныривал в антикварные магазинчики, разглядывая всякую старинную, но такую красивую дребедень, или стоял прямо на улице, слушая музыкантов, пока не наткнулся на афишу с шоу-программой парка развлечений. И культурная сторона Парижа с тех пор перестала для него существовать. Никакое тематическое представление с разодетыми в пиратов и фей актерами его, конечно же, не интересовало, цель была поставлена куда более высокая — прокатиться вверх тормашками на скоростных горках, чтобы уши закладывало и дыхание перехватывало в груди, а кровь кипела от острых ощущений. — Ты уверен? — напрягся Захаров, но говорить ему что-то против не стал, видя, что у Сережи загорелись глаза, как у мальчишки на новогодней ярмарке. — А то! Да я всю жизнь от этом мечтал, ебаные пироги! Решено, идем завтра и сразу к открытию. Когда завтра неминуемо наступило, Сережа пребывал в нетерпении. Поутру он оперативно взбодрился, спустился на завтрак к самому его началу, где сытно поел, на выходе взял с собой кофе, прыгнул за руль и велел ХРАЗу проложить маршрут до самого офигенного места на планете. Тот, скрипнув шестеренками, подчинился, и спустя каких-то полчаса они уже стояли на парковке перед огромной вывеской, за которой по рельсам во всю носились реактивные механизмы с кричащими людьми. Нечаев мелочиться не стал, выискивал самые дикие аттракционы — с мертвыми петлями, вращением, отвесным падением и прочими прелестями. А Захарова от одного лишь вида этих убийственных вещей бросало в помехи. Сам он терпеть не мог подобные развлекаловки, считая бесполезным риском для жизни и здоровья: как будто нет способа умереть проще, чем схватить остановку сердца от перегрузки или вылететь к чертям из-за неисправного крепежа. Однако спорить с Сережей в вопросах экстрима было бесполезно, сколько бы он ни пытался, и по итогу пришлось смириться, борясь с клокочущим внутри ужасом. Нечаев не просто кричал, летя на скорости и вниз головой — он орал во все горло, срывая голос; орал так, как не может, казалось, орать человек. Зато когда он вновь ступал на твердую землю, то, посмеиваясь, смахивал с глаз надутые встречным ветром слезы и каждый раз выглядел таким окрыленным, будто бы только что заново родился. Как оказалось, это дарило неописуемое облегчение — дать всему накопленному внутри выход не в виде разговоров по душам, а в виде простого мужского вопля. А уж если потом, в перерывах, заесть это дело попкорном и сахарной ватой, то вообще получалась блажь неприличного размаха. Невзирая на душный и немного паранойидальный настрой, Захаров всегда был на связи и постоянно напоминал майору о самом главном на сегодня элементе: безопасности. «Сережа, проверь ремень», «Сережа, не садись с краю», «Сережа, не вздумай отпускать поручни. Я кому сказал?! » и тому подобное — он непрерывно мониторил обстановку и не брезговал показаться в чужих глазах беспокойным, потому что правда беспокоился. Запрещать он ничего не запрещал, но каждый раз, когда Нечаев собирался сбросить адреналин на какой-нибудь смертельно-блевотного вида карусели, манипуляторы перчатки издавали страдальческий звук, ломано изгибались и спрашивали, точно ли он хочет туда пойти или, может, выберет вариант поспокойнее. — Да ну, — отплевался П3, глядя на огромный, наполненный людьми корабль, что раскачивался маятником туда-сюда. — Для лохов. Зато молот, вращающийся на высоте «солнышком» и к тому же вокруг своей оси, был просто создан для брутальных и уверенных в себе мужчин, если следовать логике товарища майора. И то, с каким рвением и с какой улыбкой он туда шел, следовало запечатлеть на память. — Эй, ты как? — окликнул профессора Нечаев, сойдя, наконец, на землю после нескольких минут непрерывных кручения и тряски. — Нормально, — раздалось в ответ спустя несколько секунд, вместе с треском, фоновым шумом и какой-то одышкой. — Знаешь, а я ведь и подумать не мог, что в лимбо есть чувство тошноты…

***

К счастью, помимо тошноты, в лимбо было множество приятных ощущений, но из этого разнообразия секс надоел, пожалуй, быстрее всего. Надоел не в том смысле, что перестал быть приятным, а в том, что утратил свою культовую роль в отношениях и запросто заменялся другими вещами. Сереже, например, нравилось собирать пазлы или рисовать картины по номерам — в реальной жизни он не хотел тратить на это время, но здесь, в мире грез, где часы равнялись всего лишь минутам глубокого сна, он мог позволить себе не смотреть на таймер и наслаждаться процессом, думая о своем или же слушая фоном музыку. Захаров порой присоединялся, хотя не обязательно принимал в досуге непосредственное участие. Он мог просто находиться рядом, валяться на диване и читать, но эта близость отмечалась самыми тонкими фибрами сознания и была лучшим из того, о чем майор мог мечтать. Харитон же особенно любил культуру. Для участников «Коллектива» транслировались в превосходном качестве спектакли и мьюзиклы, которые можно было смотреть с субтитрами или с переводом на любых языках — опция для тех, кому было лень выучить те самые языки с помощью полимерных инъекций. Или для таких, как Сережа с Захаровым, кто получали все блага прогресса путем скрытого копирования. Вообще Харитон сказал, что чисто теоретически мог настроиться на «Коллектив», поскольку эта сеть открыта для всех полимерных носителей, но вопрос заключался в риске и в возможности их обнаружения, который не стоил ни минуты, проведенной с единой людской массой. Да и не нужна им была никакая масса — друг друга вполне хватало для разума и для души. Порой до Захарова было не докричаться, однако он всегда предупреждал, если ему требовалось в разгар дня куда-то пропасть на час-другой. Сереже он объяснял это тем, что занимался настройками конфигурации и регулярно проверял уязвимость шифров, и Нечаев относился к этому с абсолютным пониманием. Оставаясь с самим собой наедине, он где-то бродил или валялся в номере, читая «Фауста» в бумажном варианте, которого купил еще на море и с непонятной целью возил с собой из страны в страну, или потягивал слабоалкогольный коктейль в каком-нибудь приличном баре-ресторане с террасой. Обычно ничего такого удивительного не происходило за время отключения ХРАЗа, но как-то раз Сережу упорно пыталась соблазнить одна прелестная madame, присевшая рядом за барную стойку. Она строила ему глазки, улыбалась, крутила пряди завитых волос, а он все сильнее горбился и активнее всасывал в себя «Блю Курасао» через трубочку. Когда же она, увидев его смятение, пошла ва-банк, подвинулась и завела разговор, то на ее вопрос: «Excusez-moi, mais pourquoi un homme aussi merveilleux passe-t-il la soirée seul?» он любезно ответил: «Ноу, сэнк ю», оставил деньги на столешнице и с гордо расправленными плечами ушел на набережную Сены. Они потом с Харитоном долго смеялись, когда Нечаев ему обо всем рассказал.

*

Время перевалило за третий час ночи. Или за четвертый — Захаров не следил. Отправив Сережу спать, он вернулся к усердной работе над кодами пятиэтажной сложности, которая выматывала его во всех смыслах этого слова. На высоченном экране с разрешением в 360 градусов мелькали буквы, знаки и символы в различных комбинациях, и от них замыливались не только глаза, но и сам мозг. Однако отступать и бросать затею Харитон не собирался, ведь на кону стояло сразу две жизни — их жизни, которые он всеми силами пытался сберечь. Он решал вопросы, связанные с перенесением майора в лимбо в случае его биологической смерти, тем более что подобные просьбы звучали не раз. Он пытался отыскать внутри множества мудреных алгоритмов и функций возможность внедрить в полимерный накопитель второе сознание в настолько же точном виде, как его собственное. Гипотетически у него имелась такая возможность, поскольку составляющая его субстанция обладала свойством поглощать новую информацию, записывая ее, как на жесткий диск. Но вместе с тем была одна весомая загвоздка: память, которой попросту не доставало на еще одну полноценную личность. Харитон подходил к проблеме то с одного бока, то со второго, однако ситуация все больше обретала ультимативный характер и не терпела компромиссов, ставя Захарова перед жестким фактом: места для них обоих в полимерном накопителе не хватит, если не идти на определенные жертвы. По этой причине он ничего Сереже не говорил, нарушив обещание избавить его от любого рода обмана: он знал, что майора известие расстроит так же сильно, как расстраивало его, и что он сам окажется под невыносимым давлением из-за его переживаний. Так что он оставил за собой право выбрать, чем готов поступиться и готов ли в принципе, если цена окажется слишком высока.

***

Солнце над Предприятием светило сквозь легкие, полупрозрачные и редкие облака. Жара не спадала уже несколько дней кряду, и асфальт буквально плавился под ногами. Народ искал спасения в парках или на набережной вдоль водоканала, системы охлаждения с трудом справлялись с прихотями погоды, и делать совершенно ничего не хотелось, что ставило под угрозу главную ценность и величайший дар человека разумного — труд. Уверенным шагом и с утра пораньше (пока не началось самое пекло) Лебедев направлялся в «Челомей». На днях Сеченов доверил ему ответственное дело — проанализировать диапазон и охваты в странах по всему миру, куда сумел распространиться «Коллектив», и Алексей с задачей справился. Просмотрел все базы данных, составил километровые таблицы и отослал их академику единым скопом. Теперь же его ждали на ковре по очередному неясному поводу, однако Лебедев не переживал. Дела на Предприятии шли полным ходом, а любые попытки совершить диверсию терпели крах благодаря оснащенной системе безопасности и наблюдения. Пропавших в недавнем времени роботов отыскать не удалось, однако ни единого факта причастности Зинаиды к инциденту не было установлено. Это не убавило подозрений или — в случае некоторых — уверенности в ее вине, однако работа не могла стоять на месте, и надо было сосредоточиться на более актуальных вещах, от которых во многом зависело благополучие людей по всему миру. Сеченов не терял присущих ему решимости и оптимизма, хотя в последние недели его все чаще можно было застать в состоянии затаенного раздумья. Он был тих и серьезен, отвлекался и выглядел так, словно что-то дергало его изнутри, о чем он хотел, но не мог сказать. Лебедев замечал подобные изменения его настроя, но не смел ни на чем настаивать, поскольку считал себя человеком тактичным и соблюдал субординацию. Он мог только делать по совести работу и быть всегда готовым учтиво выслушать его, если тот изъявит желание чем-то поделиться, однако он не изъявлял. Алексей миновал центральную площадь и практически дошел до сквера, что перед входом, как вдруг — без какого-либо повода все вокруг него замерло, причем не в образном, а в самом прямом значении. Пешеходы остановились, безвольно опустив руки и головы, а когда подняли вновь, то глаза у них стали молочно-белые, какие-то мутные и неживые. «Мысли» у каждого мигали тревожным красным огоньком, из расслабленных пальцев повалились газеты, сумки, портфели; взволнованная собака, оставшись без присмотра, лаяла и крутилась вокруг хозяина. Она напрыгивала на него, вставая на задние лапы, но сколько бы ни пыталась растормошить своего человека, тот не реагировал. Стоял, как и остальные вокруг, с каменным лицом, таращась безжизненным взглядом куда-то в бесконечность. Лебедев со страху чуть очки не потерял и ума не лишился. Он охнул, первым делом ощупав себя, а затем, крадучись, набрался смелости проверить других: потряс за плечи, пощелкал пальцами напротив лиц, но когда убедился, что их рефлексы не работают, а глазные яблоки почему-то все равно дергаются под заволокшей их пеленой, то оставил попытки. Подскочил, обернулся, наблюдая кругом одно и то же безумие, и ринулся к «Челомею», когда обнаружил, что все эти люди следили за ним. В полной тишине они поворачивали головы вслед за его фигурой, а он уже несся со всех ног, слыша в груди и в ушах только грохот сердца. И куда бы он ни глянул, там не было ни единой «живой» души — одни погруженные в лимбо тела, которые повиновались невесть какому алгоритму. Алексей жал на кнопку лифта так стремительно и отчаянно, что заболел палец, а пока поднимался к Сеченову на этаж сотню лет и с музыкой, которая сейчас казалась ему отвратительной издевкой, то успел перебрать в голове все возможные варианты произошедшего и прийти к выводу, что это сбой. Сбой намеренный или умышленный, но никак иначе: «Коллектив» ведь создавался для того, чтобы дать людям единство, свободу и счастье, а не ради тотального над ними контроля. Стало быть, из-за комы что-то изменилось в физиологии его мозга, в результате чего он остался себе подвластен, однако это еще предстояло выяснить и доказать. Сейчас Лебедев больше всего на свете боялся зайти в кабинет Сеченова и найти там его в таком же состоянии. Что тогда делать? Где искать спасения? И если это спланированная атака, то кто за ней стоит? — Дмитрий Сергеевич! — ввалился он без стука, весь запыхавшийся и бледный с испугу. — Дмитрий Сергеевич, беда! — Беда? — переспросили его до странности спокойно. — И какая же? Стоявший лицом к окну академик неспешно повернулся, и стало видно, что он в полном порядке, а на его виске красовался активированный коннектор, провода которого растянулись через весь лоб. — Люди… они… — силился Лебедев, мечась взглядом по всему огромному кабинету. Сердце колотилось так трепетно, что вызывало ломоту. Он понемногу приходил в себя и понимал, что был здесь единственным паникующим и тем, кто видел проблему, и оттого становилось еще паршивее. А то, с какой хладнокровной уверенностью на него смотрели темные глаза напротив, вселяло ранее неведанный страх — страх перед гениальнейшей разработкой, в которую он верил, как ни во что иное. И перед человеком, этой разработкой управлявшим. — Они что? — Сеченов убрал за спину руки и требовательно нахмурился, но после заговорил вновь, потеряв надежду на ответ: — По-моему, они в данный момент абсолютно беззаботны и счастливы. Алексей замолчал. Немедленно взял себя в руки, чтобы его суетливость не казалась смехотворной, отдышался, вытер пот с лица рукавом рубашки и произнес: — Я думал, это противоречит основной идее «Коллектива». Твердость его голоса и мелькнувшее во взгляде недовольство пришлись Сеченову не по нраву. По крайней мере, так показалось, когда он сжал чуть вздрогнувшие губы и повел головой. — Любое правило подразумевает под собой ряд исключений, — пояснил он следом. — И в первую очередь это касается безопасности. — Чьей безопасности? — Всеобщей, — Сеченов отчеканил это почти по буквам. — На мне сейчас висит невообразимая ответственность, и ты даже не представляешь, как это тяжело! — парировал он, воздевая к небу руки. — Будь у меня выбор, я бы никогда не прибегал к насилию, но мне его не оставили! Никакого! Лебедев не изменился в лице, невзирая на эмоциональные речи, которые академик старательно перед ним излагал. И ему отчетливо вспомнилось, что такие фразы он уже слышал с момента диверсии Петрова, причем не раз. И после них удивительным образом происходило что-то плохое. — Я ни в коем случае не отменяю ведущих правил «Коллектива», Леша, пойми. Но пока всему этому угрожает опасность, моя главная задача принять меры. Я пытался договориться, честное слово, однако не был услышан, и это огромный нож мне в спину со стороны людей, на которых я полагался. — Я все еще не беру в толк, зачем вы… — начал было Лебедев, но запнулся, выбирая слова. — К чему принудительное погружение в лимбо? Все те люди на улице даже не заметили, как в мгновение ока превратились в кукол. Алексей слышал что-то краем уха об испытаниях, проводимых на «Нептуне» в строжайших условиях, о том, что они были прикрыты из-за негуманного отношения к подопытным, многие из которых погибли на начальных этапах, но он пропускал это мимо ушей, считая раздутыми байками с целью подрыва авторитета. Теперь он увидел обратную сторону, отнюдь не радужную и не благородную, и с горечью признался себе, что заблуждался. Идеализировал «Коллектив» и роботов со встроенным боевым режимом, отодвинув сугубо нравственное сомнение. Возможно, диверсанты и заговорщики действительно перегибали палку во многих моментах, но в их позиции с самого начала имелось зерно истины, прикрытое кучей обид и претензий. Разглядеть это зерно вовремя и обратиться к критическому мышлению Лебедев не сумел, охваченный проектами и прогрессом, однако сокрушаться было поздно: любая ошибка могла стоить ему как минимум свободы, а как максимум — жизни. — Это вынужденная мера для тех, до кого я никак не могу достучаться, — понятным жестом Сеченов пригласил его к окну, откуда открывался потрясающий вид на сквер, главную площадь и водоканал, усеянные неподвижным народом. — Благодаря «Коллективу» возможно не только получать информацию изо всех источников одновременно, но и стать глазами, ушами и голосами миллионов людей! Он закричал, но не от злости — от неуместного воодушевления — и огни его «Мысли» засияли разноцветным пламенем. Слова, повторяемые эхом всеми, кто стоял внизу, доносились гулом до верхних этажей и напоминали шум пчелиного роя с такими же крохотными подневольными пчелами, готовыми убиться во благо своей королевы. — Не подумай, что это доставляет мне хоть какое-то удовольствие, — оправдался Сеченов за свою чрезмерную эмоциональность. — Но это то бремя, которое я обязан нести на правах основателя нового этапа общественного развития. Алексей нервно поправил очки и с трудом выдохнул. В достоверности слов академика было невозможно усомниться, ведь он доказывал их здесь и сейчас, и все-таки поражала одна деталь: использовать «особые» функции мог только он, и получалось тогда, что в «Коллективе» все равны, но некоторые — ровнее. Это ли не эгоизм, всегда им презираемый, и это ни не жестокость, по поводу которой он столь пылко спорил с профессором Захаровым? — Ты единственный человек, кому я все еще могу доверять, — Сеченов как будто предугадал его вопрос и повернул к нему голову, хотя Лебедев стоял неподвижно и глаз от окна не отводил. — И без твоей помощи я не смогу вернуть П-3 до тех пор, пока это не обернулось огромной проблемой. — Думаете, в одиночку П-3 так опасен? По личному мнению Алексея, товарищ Нечаев был ведомым в присутствии того, за кем готов пойти, однако самостоятельно радикальных действий принимать не мог и предпочел бы избежать конфликта. — Мы не знаем, по-прежнему ли он один или его уже отыскали Зинаида вместе с Филатовой. Он предосудительно хмыкнул и сделал небольшую паузу. — И знаешь, что лично меня раздражает в последней? Что она на него похожа, — процедил он, начиная злиться, и всем было ясно, кого он имел в виду. — Такая же упертая и непреклонная в своих позициях, такая же… — он остановил себя, не позволив удариться в излюбленные им монологи. — Неважно. Я это к тому, что П-3 мог подвергнуться пагубному влиянию и уже ему подвергся благодаря роботизированной перчатке. Сеченов в последнее время не раз жаловался на то, что искусственный интеллект ХРАЗ якобы вышел из-под контроля, но в свете текущих событий Лебедев стал сильно во всем сомневаться. Он резко взглянул на проект под иным углом и нашел действительно странным, что роботизированная перчатка говорила голосом именно профессора Захарова, переняв его речевые повадки, интонации; даже ту самую язвительную, слегка надменную манеру и умение спорить до победного. И то, как ХРАЗ в процессе разговора на плановой диагностике выдал ему однажды: «Ну не скажи, Леш», а потом мигом сослался на лингвистическую ошибку, заставило Лебедева вздрогнуть от мурашек. Еще утром он был уверен, что живет в обществе высочайших технологий и передовых разработок, но сейчас это все походило на один большой сумасшедший дом, где кто первый надел халат — тот и доктор. — Поэтому, — объявил вдруг Сеченов и намеренно кашлянул, дабы на него наконец посмотрели, — мне необходима твоя помощь. Как я уже говорил, это крайние меры, на которые необходимо пойти, чтобы вернуть предателей и отступников под строгий надзор во имя блага народа. Лебедев остановил себя на четком осознании, что если хотя бы еще немного подумает о том, чем миру грозят подобные «крайние меры», подвластные одному единственному человеку, то непременно получит паническую атаку и скончается от сердечного приступа, даже валидол не поможет. А скончаться ему было никак нельзя: много дел еще следовало переделать, во многом разобраться, да и не хотелось как-то в могилу сходить по причине нервов. Мертвым толку от него точно не будет, и повлиять на ситуацию, если та вдруг полетит в тартарары, он не сумеет. Выражение ноты протеста приравнялось бы к профессиональному самоубийству, поэтому Алексей поступил так, как поступил по итогу: — Что от меня требуется? — его голос в самом начале дрогнул, но остался достаточно спокойным, чтобы звучать преданно.

***

Дорога до Бельгии предстояла долгая, но ни Сережу, ни Захарова в лице ХРАЗа это не смущало. Желание направиться конкретно в Брюссель изъявил Нечаев, а Харитон был всеми манипуляторами «за». И вот они снова проводили часы в пути, слушая радио, заезжая на заправки с закусочными и разговаривая друг с другом обо всем на свете. — Саранск, — сказал Нечаев, держа руку на рулевом колесе. Ветер задувал в открытые окна, музыка орала из динамиков, и свобода во всю свистела в ушах. На улице пахло цветущими луговыми травами, а в чистом небе летали парящие над полями гордые птицы. — Кострома, — ответил Захаров. — Алушта. — Астрахань. — Новосибирск, — провода вытянулись вперед и заметили что-то такое, что было недоступно человеческому зрению. — Сбавь скорость, там за поворотом какой-то затор. Сережа в его локаторных способностях не сомневался, а потому совету последовал. Однако ему все равно пришлось остановиться, ведь на дороге за лесопосадками раскорячился поперек туристический автобус, рядом с которым стояла полицейская машина с включенными мигалками. На первый взгляд могло показаться, что произошло ДТП на извилистой дороге, однако ни одного человека не стояло на улице и не слышно было голосов. Захаров понял все с первых мгновений, поэтому проскрипел что-то вроде «нехорошо» и втянулся в звезду наполовину. Для Нечаева ситуация прояснилось немногим позднее, когда полицейский вышел из автомобиля и попросил предъявить документы. Он подходил слишком уверенно и неспешно для простого стража порядка, а взгляд его, как стало видно вблизи, был абсолютно белым. Сколько бы раз Сережа ни прокручивал в голове вероятные исходы, такого ожидать не мог, и сперва это показалось ему каким-то нереальным. Он смотрел будто под гипнозом на человека, которым сам некогда был: таким же безразличным, управляемым и безвольным, с затянутыми мутной пленкой зрачками; смотрел и не мог сообразить, что ему делать и что вот-вот сделает с ним полицейский, утративший над собой контроль. Он догадался, что это все устроил Сеченов, но оказался не готов воспринимать его вот так, сквозь призму другого, незнакомого и случайного мужчины. Однако его мнения не спрашивали. — Да, Дима… — протянул Захаров со вздохом искреннего отвращения, и Нечаев мотнул головой, приводя себя в чувство. — Ты превзошел самого себя. Поздравляю. Человек в форме по-прежнему стоял около машины, не двигался и ничего не говорил. Лишь смотрел жутко и недовольно, уперев в бока руки. А Харитона было не остановить: — Язык проглотил? Думал поди, мы тут козни строим и живем только ради того, чтобы тебя с трона свергнуть? Я тебя, возможно, удивлю, Дим, но всем на тебя уже давно наплевать с высокой колокольни. — Сережа, выходи из машины, — велел лже-полицейский на родном для майора языке и сделал вид, что едких фраз в свой адрес не заметил. — А если нет? То че ты мне бля сделаешь? — уперся Нечаев, раздув ноздри, и заглушил мотор. — Убьешь? Трудно оценить наверняка, насколько ему было тогда страшно. Навряд ли так же сильно, как тогда, когда он рисковал остаться с вдребезги разбитым сердцем из-за вранья. Но страх был: он колол онемевшие кончики пальцев, путал мысли и забирался в кости, отзываясь по телу тянущей болью. Им не уйти отсюда, итог предрешен. — Если немедленно не перестанешь… — оскалился было Сеченов и хотел досказать, однако Сережа молчать не собирался: — Не перестану! — скрестил он руки на груди так, словно бы его сердце оттуда не выпрыгивало. — Да сдохнуть в сто раз легче, чем твое дерьмо изо дня в день разгребать! Знаешь, дни без тебя и твоих сраных указаний были лучшими в моей жизни, и садиться опять на цепь я не собираюсь. Поэтому вперед, вали меня, смотри только не промахнись! ХРАЗ молчал и вовсе не шевелился. Он-то лучше всех знал, что выбраться из западни у них не получится, сколько ни договаривайся, и не было смысла даже пытаться. Дима всегда достигал целей, которые ставил перед собой, чего бы ни стоило, и Захарову пришлось согласиться с тем фактом, что он его обошел. Никакие шифрования не могли спасти от такого удара под дых, а Харитон, признаться честно, не думал, что Сеченову хватит смелости погрузить людей в лимбо на расстоянии в тысячи километров, чтобы вычислить их и поймать. Но смелости хватило, и Захарова в глубине души это ужаснуло: он впервые увидел воочию, какую власть дает «Коллектив», и если раньше, сгораемый от злобы и обиды, он оказался бы рад занять место кукловода и встать у руля человечества, то сейчас видел лишь предпосылки для мирового бедствия. Сеченов не вечный и точно не бессмертен перед пулей, которую ему может всадить в голову любой отчаянный противник полимеризации. Дима не допустит войн и беспорядков при всей своей двоякости, однако никаких гарантий, что этого не сделает кто-то другой после него. — Насколько глубоко ты прочистил ему мозги, Харитон, что ему теперь даже жизнь не дорога?! — воскликнул Сеченов и, судя по всему, растерялся. Он рассчитывал встретить преступников и заговорщиков, а встретил туристов в дорогой и красивой машине, в которой остывал купленный на заправке кофе и валялась камера на пассажирском сидении. Однако отступать и называть себя неправым было не в его нравах. — Что ж, — выдохнул он и осекся, опустив голову. Силой Нечаева было не взять, а любое оружие спустя несколько секунд потеряло бы против ХРАЗа свою эффективность. Сделав шаг назад, Сеченов обратился к П-3: — Раз так, тогда, может быть, тебя до сих пор заботит чужая? Он вынул из полицейской кобуры пистолет, перезарядил его и без колебаний приставил к подбородку. — Ты совсем больной, что ли? — спросил Захаров, тогда как Нечаев вжался в кресло со своим: «Ебучие пироги!». — Нет, я серьезно, Дим, ты тронулся? Без особых усилий он мог забрать у него оружие с такой короткой дистанции, однако из принципа не стал. — Я?! — Сеченов неуверенно держал палец на спусковом крючке, а сама рукоять словно выскальзывала из ладони, вынуждая раз за разом ее перехватывать. — Я просто уже не знаю, как достучаться до своего некогда лучшего агента, который попал из-за тебя в кабалу! — А меня спросить не хотите?! — не вытерпел Нечаев, хлопнув руками по рулю. — Сережа, не лезь! — раздалось вдруг синхронно с двух сторон, и ему ничего не оставалось, кроме как застыть с раскрытым от возмущения ртом и выпалить: «Ну ахуеть теперь!». Слушать его больше не слушали, увлеченные бурной полемикой, так что он демонстративно откинулся на спинку водительского кресла и потянулся правой рукой за кофе. Ему не хотелось пить — он даже не разбирал вкуса — это был нервный жест, вместе с которым он убедился, что всегда будет третьим углом треугольника. Это вовсе не значило, что Захаров его не любил или делал то неискренне, но говорило о том, что Сеченов для профессора никогда не исчезнет. И данный расклад Сереже оставалось только принять. — Давай, пристрели его, покажи, какое ты на самом деле гнилое дно, а то вдруг кто-то еще сомневается! — прокричал Харитон, высунувшись в окно, и перчатка стала ощутимо нагреваться. — Убей наконец своими собственными, а не чужими руками, и только попробуй после этого назвать себя святым! — Ты прекрасно знаешь, что я не хочу этого делать! Не заставляй меня! — Ну не я же приставил к его голове пистолет! Почему я опять виноват?! Почему опять все кругом виноваты, кроме тебя! — Потому что я хочу все разрешить по-хорошему, а ты мне этого сделать не даешь! — Идиот! А ты не думал, что всего бы этого не случилось, дай ты нам спокойной жизни! — Как ты меня назвал?! Они уже не просто спорили — они орали друг на друга дурниной. Лицо у полицейского покраснело, покрылось потом, намочившим волосы под фуражкой, а у ХРАЗа из манипуляторов начали сыпаться искры. Вся ситуация была бы до крайности смешной, если бы не заряженный пистолет, способный вот-вот вышибить мозги ничего не подозревающему гражданину Франции. П-3 смотрел на это и был уверен, что Сеченов блефовал. Видел его страх по жестам и слышал по голосу, но вместе с тем видел и то, что Захаров уцепился за его робость и давил. И он продолжит давить до тех пор, пока Сеченов не сломается и не сделает ему назло, потому что так было всегда, потому что они оба пиздец какие тяжелые люди, органически не способные друг другу уступить после стольких лет непонятно какой дружбы. И эта пролитая из принципа кровь невинного человека окажется в итоге на Сережиных руках, поскольку эти двое — неисправимы, и прошлое никогда не даст им покоя. — А ну заткнулись! — велел он грозным басом, и сработало. — Заебали меня все! Нечаев вышел из автомобиля, громко хлопнув дверью. Пора было поставить точку в истории о внеплановом путешествии и обретенном счастье, которой не суждено было закончиться хорошо. Однако лучше ужасный конец, чем ужасы без конца. — Ты, — указал на Сеченова пальцем. — Кончай херней страдать и убери пистолет. Я сдаюсь. — Товарищ… — Молчать! — оборвал он Захарова. — Я устал быть разменной монетой только потому, что вы ахуеть какие гордые и не можете поговорить друг с другом о том, как вы проебали все хорошее, что у вас было. Глаза Сеченова распахнулись, брови поднялись, и рука с пистолетом потянулась вниз, пока не вернула его на место, в кобуру. — И так будет до тех пор, пока вы не обсудите все как взрослые люди и вам не станет плевать на то, кто какой жизнью занимается! Не знаю, что ты со мной сделаешь, — сказал Нечаев бывшему боссу, без страха заглядывая в чужие глаза, и чужими они были во всех отношениях. — Может, сотрешь память и снова превратишь меня в оловянного солдатика. Но пока я еще в здравом уме и могу говорить за себя, то прошу. Нет, блять, я умоляю, разберитесь вы наконец с тем, что гложет вас долгие годы! — Нам не о чем… — снова встрял Захаров, но его грубо заткнули, сжав руку с перчаткой до хруста и треска проводов. — Раз уж на то пошло, — не унимался Сережа. — Я много разговаривал с Харитоном и я знаю, как он ценит вашу дружбу и с каким теплом до сих пор вспоминает о ней. Сеченова эти слова тронули. «Что ты несешь?!» — прорвался голос Захарова прямо внутри головы майора, голос разгневанный и бушующий. — Я говорю правду! — произнес Нечаев намеренно громко, чтобы они оба услышали. — Ту правду, которую никому из вас не хватает сил открыто признать, как и ваши ошибки. — Сережа! — оттаял вдруг Сеченов и заботливо потянул к нему руки, — сынок… Но тот отпрянул, не позволив себя обнять. — Не сынок я тебе никакой. Говори, что мне делать, и не трать зря времени. Никаких трогательных речей, никаких душещипательных прощаний или последних слов — они с Захаровым и так все друг о друге знали. Даже больше: они чувствовали это, и у них на двоих билось одно единственное, Сережино сердце. Из глубокого кармана с внешней стороны бедра Сеченов вынул полимерную ампулу и протянул ее майору. У него был странный взгляд: безрадостный, уставший и тяжелый, и ровно на миг Нечаеву показалось, что он разглядел в нем сожаление и вину. «Ты спас очередную жизнь, — произнес Харитон уже совсем по-другому, смиренно, ласково и честно. — И я тобой горжусь. Кто бы что ни говорил, но ты единственный здесь, кем не помыкает тщеславное эго. И мне жаль, что все кончается именно так». Нечаев поднес к перчатке ампулу, а ХРАЗ безропотно убрал манипуляторы, оставив звезду открытой для инъекции. До безумия не хотелось терять себя вновь, но этот Сережа провел свои лучшие дни, созерцая мир и находясь рядом с дорогим ему человеком, где был любим и счастлив, а значит, ничего не прошло напрасно. Боль. Острая боль четко в виски, от которой сводило челюсти и разрывался на куски несчастный мозг. Зажмурив глаза со всех сил, хватаясь за голову, Нечаев измученно взвыл и опустился на колени — в темноте сверкали яркие вспышки, в ушах стоял непрерывный, сводящий с ума звон. И сквозь этот звон он сумел разобрать только успокаивающий голос, который больше всего хотел услышать в свои, возможно, последние сознательные мгновения: «Не знаю, Сереж, встретишь ли ты меня снова и вспомнишь ли, когда откроешь глаза, но я хочу сказать тебе спасибо. Я скуп на сентиментальности и до сих пор не могу объяснить, что значит для меня любовь, но я точно знаю, что любил тебя так, как мог. Спасибо за то, что показал мне, кто я такой. Даже если ты меня забудешь, то я тебя — никогда».