Пес

— Слышь, отвали, — рычит Гэвин, глядя в глаза придурку, у которого оказался слишком длинный — и слишком грязный — язык, — пока в зубы не получил! Его рука сжимается на плече Коннора почти защитным жестом. — Ой, да пошел ты, Рид, — собеседник закатывает глаза, и Гэвин точно уверен, что бланш под каждым здорово помешал бы трюку с закатыванием. То, что парень полицейский, нихрена не остужает накал страстей: если долбаный расист коп, то Гэвин вломит и копу, не проблема. — Никуда не собираюсь, пока не возьмешь свои слова обратно. — Эй, жестянка, придержи свою собаку цепную, — цедит придурок. Гэвин делает шаг вперед, потому что похуй на собак (Гэвину даже нравятся собаки), но Кона ни одна тупая скотина (кроме него самого!) не будет называть жестянкой. — Думаю, видео будет достаточной иллюстрацией, — сообщает Коннор своим самым услужливым тоном хорошего андроида, от которого всегда охота обосраться и который остужает (обычно) самые горячие головы получше холодной воды. — К рапорту. — Какому рапорту? — спрашивает придурок. О, так он тут новенький. Не оправдывает, но многое объясняет. — Который я отправил на имя капитана, — поясняет Коннор. — Ты не имеешь права меня писать, ты, чертов андроид! Коннор стучит пальцем по голубой повязке на рукаве, как бы напоминая: полицейский андроид официально может совершать запись правонарушения, если заранее — с помощью повязки или диода — оповестит о своем статусе. У Коннора в наличии и то, и другое, потому что он предусмотрительный засранец. — Не стоит разжигать конфликты на пустом месте, — говорит «предусмотрительный засранец» пять минут спустя, когда инцидент (естественно) исчерпан, и они наедине. Гэвин щелкает языком — он сам знает, что тут пустое, а что нет. — Тупая скотина, — поясняет он, и добавить ему — в общем-то — нечего. — Ну что, сваливаем в участок? И они сваливают в участок. * — Тебя что, по грязи возили? — спрашивает Андерсон будто дружелюбно, но во взгляде на Гэвина откровенная подъебка. — Уже берешь пример? — Только в чем-то хорошем, Хэнк, — Коннор кое-как приглаживает волосы, но респектабельности ему это не придает, — я приведу себя в порядок. Вид у Коннора и правда потрепанный: волосы дыбом, рубашка мятая, галстук он где-то потерял, но это еще не повод лезть. — Да уж приведи, — вздыхает Хэнк, и ну нет, это слишком. Гэвин вскидывается. — Завались, — требует он раздраженно, — он в грязи лазал по работе. Гэвин уж старается, чтобы в его голосе отчетливо слышалось: «В отличие от некоторых тут». Просто его бесит, когда до Коннора доебываются не по делу. По делу, впрочем, тоже. — А я не с тобой разговариваю, Рид, — хмурится Хэнк, — сами разберемся. Точно, разберутся они. — Никто тут ни с кем не разбирается, а лучше вообще от него отъебывается со своими замечаниями. Хэнк наливается кровью и упирает руки в бока. — А лучше… — Проводи-ка меня в раздевалку, Гэвин, — командует Коннор и, чтобы у Гэвина не осталось иллюзий, вцепляется ему в рукав. Спасибо хоть не в воротник, думает Гэвин, когда Коннор кивает Хэнку. — Я вернусь минут через семь. Гэвин и не думает сопротивляться, пока Коннор отнюдь не деликатно тащит его за собой вниз, в раздевалки. Наконец он прислоняет Гэвина к шкафчику и оглядывает с головы до ног. — Рид, завязывай, — говорит он миролюбиво, но в голосе чувствуется сталь, — мне телохранитель не нужен, и честь мою хрупкую защищать не надо. Гэвин это все уже слушал сто раз, ничего нового. И про «честь», и про «защищать», и про «не надо». — Не так уж тебя это бесит, — говорит он, шагая вперед и обхватывая Коннора ладонями за бедра. — Только когда ты не ведешь себя так тупо. Вот как мы заговорили. — То есть я тупой кожаный мешок? — Гэвин придвигается еще ближе, пока их бедра не прижимаются друг к другу. Коннор делает задумчивое лицо. — Признаю, не всегда. Но ты все же держи себя в руках. Гэвина вполне устраивает то, что он держит в руках прямо сейчас. — Как импульсивный кожаный мешок, ничего не могу обещать, — ухмыляется он. И Коннор ухмыляется в ответ. * — Что ты творишь, Восемьсот? — рычит Фаулер, и если бы взглядом можно было жарить барбекю, то прямо сейчас тут у них образовалось бы пластиковое барбекю. Гэвина передергивает. — Я могу все объяснить, сэр, — говорит Коннор с несокрушимой уверенностью в тоне. Но Фаулеру явно неохота его слушать. — Откроешь рот — получишь взыскание, — предупреждает он. Коннор сжимает губы, пока оскорбленная справедливость в душе Гэвина вскипает, тут же выплескиваясь наружу. Он делает шаг вперед и говорит, даже не стараясь скрыть негодования: — Он тут задницу рвет, чтобы делать раскрываемость за получастка, а ему взыскание? Да за что, шеф? И, может, барбекю их ждет не только пластиковое. А Гэвину похрен, он все равно еще не обедал. — А ты у нас теперь в адвокаты переквалифицировался, Рид? — спрашивает Фаулер недовольно. Но накал страстей слегка понижается — похоже, он тоже вспоминает про раскрываемость и как на ней могут сказаться взыскания. — Защищаешь сирых и убогих? — Я же коп, мне положено, — заявляет Гэвин. — Защищать невиновных, все такое. — И выговор готов разделить с этими невиновными? — Можно я все подробно опишу в отчете, сэр? — встревает Коннор и даже улыбается немного — хотя у Гэвина все равно расслабляются плечи. — Вы почитаете и примете взвешенное решение. «Разве не здорово я придумал, как нам всем выкрутиться?» — как бы говорит он. Фаулер играет желваками. — Вон отсюда пошли, оба, — приказывает он. И это грубо, конечно, но — по крайней мере — речь больше не идет о взысканиях. За дверью кабинета Коннор смотрит на Гэвина, закатывает глаза — и сбегает по ступенькам, не произнося ни слова. * — Как иронично, Гэвин, — говорит Коннор, прижимая рот к шее Гэвина, пока тот стонет вслух, не стесняясь, — стоит выйти из дома, как ты превращаешься в злобного пса, а дома просто ласковый щеночек. Он звучит нарочито вульгарно, но Гэвин стонет еще громче, прижимая его пальцы к губам. Член Коннора двигается в Гэвине, прожигает его внутренности, кажется, до самой диафрагмы, до горла. Их тела сталкиваются с силой, когда Коннор глубже вколачивается в его задницу. Гэвин не против быть щеночком, да кем угодно, лишь бы Коннор прямо сейчас не остановился. Протянув руку, он вцепляется в бедро Коннора, еще сильнее втискивая в себя. Он так близок, так… — Сильнее, — требует он, — сильнее. Язык Коннора играет с короткими волосами на затылке, губы сжимаются на шейном позвонке. Нет, сейчас Гэвин совсем не чувствует себя псом, скорее, игрушкой, с которой этот пес играет. Это охеренно. Он почти скулит, когда Коннор вталкивается еще сильнее — перед глазами прыгают пятна. — Может, купим тебе ошейник, Рид? — шепчет Коннор ему в ухо, зубы смыкаются на раковине — и Гэвин кончает с хриплым вскриком. Как будто у него ненадолго пропадает весь скелет. Но постепенно дыхание восстанавливается, и он с трудом переворачивается на другой бок, оказываясь с Коннором лицом к лицу. Принимается вылизывать его пальцы, наслаждаясь тем, как зрачки-диафрагмы Коннора расширяются и сужаются, как он кусает губы. — Может, — говорит он, — я не против. Можешь меня даже немножко подрессировать. — Немножко? — улыбается Коннор. Но в этой улыбке дрожь: он на грани. Уж Гэвин знает. — Сколько угодно, — признает он. — Раз уж дома я веду себя так хорошо…