А звёзды тем не менее

Всё идёт не так. Крошится на пол хлеб, скалывается бортик чашки, глухо ноет, видимо, на погоду затянувшаяся огнестрельная рана. Внешний мир напоминает о себе. Пытается дорваться до сосредоточившегося – тот самовольно приглушил его звуки и отвернулся. Дим, жизнь происходит. Жизнь торопится дальше. Всё идёт не так. Греет летнее солнце, часть сотрудников Предприятия ушла в заслуженный отпуск, Коллектив 2.0 запущен и работает без перебоев. Всё как положено: сначала рассказали по новостям о "чрезвычайном происшествии", приуменьшив, конечно, число жертв, потом объявили траур. Партия приняла решение, что в трагедии виновато стечение обстоятельств, директор Предприятия 3826 Дмитрий Сеченов же в свою очередь повёл себя профессионально и лишь благодаря его действиям удалось избежать большего количества погибших. О Харитоне Захарове наверху никто не узнал. Вот так, Тош, это того не стоило. Ты навсегда останешься в тени своего лучшего друга. ХРАЗ сейчас где-то болтается в колбе в лаборатории. Сеченов разрабатывает проект, какие исследования на нём проводить (но, хотя это и не Захаров уже, а его сильно разведённая и деформированная личность, академик всё равно тянет с решением что и зачем). Дима много раз, лёжа в палате после ранения, ставя себе уколы, задумывался, каким бы предстал тогда ХРАЗ, если бы помощь не подоспела вовремя? Сеченов мучил себя воображением восставшего массива, представлял, как поглощает его собственное тело вязкий полимер. Все эти мысли безболезненно механически дёргали что-то внутри, и Дима с нездоровым увлечением прокручивал их снова и снова, любопытствуя, когда же он наконец хоть что-то ярко и отчётливо почувствует. Но всё притупилось – и внутри, и снаружи. Сеченов проводит пальцами по домашней рубашке в том месте, под которым недавно затянулся рубец. Не больно. Но ноет, напоминая. Иногда само собой рисуется в глазах красное пятно на ткани и поднимается то чувство тупого удивления. Пуля – она что, во мне? И почему-то сил стоять на ногах больше нет. Сил больше нет – Сеченов растеряно оглядывается, отрываясь от воспоминаний. У него в руках тряпка уже почти высохла. Он стоит посередине кухни – кажется, вытирал крошки. Столешница блестит чистотой, вся посуда убрана, стулья задвинуты. Ни одного лишнего предмета. Да, чай! – Дима бросается к шкафам, энергично наполняет чайник и щёлкает переключателем. Звуки кипения вытесняют мёртвую тишину. Вместе с этим Сеченов начинает слышать, как что-то скребётся внутри. Как можно сосредоточеннее наливает заварку в единственную чашку, аккуратно доносит до стола и внимательно ставит ровно на квадратик в рисунке скатерти. Диме слишком хорошо знакомы эти ощущения. Накатывающая тревога в сплаве с виной. Они часто приходили после тяжёлых операций, неудачных опытов, и Сеченов свыкся. Нужно просто сфокусироваться на каком-то примитивном действии. Но чайник всё кипит и кипит бесконечно – руки нечем занять. И Дима хватает продолжающую общую кухонную гармонию в ряде специй пачку сигарет и выскакивает на балкон. Фильтр сухо горчит на губах, но прилипает к ним так правильно. Первый вдох Сеченов делает жадно, судорожно. Чуть не давится дымом, но в черепной коробке становится ощутимо легче. Раньше качал головой на курящего Харитона, потом отбирал сотую за день сигарету у Серёжи. Курение – зависимость, она подчиняет, унижает личность. Поэтому Сеченов выбирал посерьёзнее – чтобы не унижали. А те всё равно приводили его на балкон. Дима грустно улыбается смене курса своих мыслей. За последние недели он сильно осунулся, потускнел. Так, будто идея перестала светить для него путеводной звездой. И теперь он остался во тьме. Но отчего-то все решают наверняка, что Сеченов не сойдёт с пути. Он, видевший Гражданскую войну, переживший Первую, Вторую Мировую, Коричневую Чуму, – он справится. Конечно – и даже не за одного себя надо справляться. Дима кладёт устало лоб на руки на перилах. Глаза невидяще смотрят на ноги в чёрных носках и чёрную пустоту в щели между полом балкона и поручнями. Сигарета тлеет в пальцах где-то у его макушки. Иногда Сеченов думает, как легко стало бы, если провалиться в эту чёрную пустоту. Но академик прикидывает это скучающе, безобидно. Дезертирство. Неподъёмной тяжести трусость. Дима устало вздыхает, отрывается от скрещенных рук и делает последнюю затяжку. С того момента, как план по Коллективу выполнен, остались только звёзды. Теперь, к тому же, с объединением всех умов инженеров, учёных и рабочих в одну сеть звёзды как никогда близки. Пепел падает вниз с балкона, а сигарета утыкается в перила с нелицевой стороны. Сеченов возвращается к подостывшему чайнику. Чашка бряцает о блюдечко слева от Димы. Нечаев сдерживает ругательства: хотел подойти тихо-нежно, но как всегда загремел и застучал всем, чем только можно было, не рассчитав силы. Академик за столом дёргается от резкого звука внутренне, но не выдаёт себя ни движением. Серёжа неловко переминается сбоку, глядя то на чашку, то на начальника. – Дмитрий Сергеевич, это вам чай, – сдавленно оповещает агент. – Спасибо, Серёжа, – как можно мягче отвечает Сеченов, не отрываясь от бумаг. Что делать дальше Нечаев не знает. Очевидно, разговор, которого он так пытается добиться, нужен только ему одному. Серёже страшнее всего то, что Сеченов не может раз и навсегда решить, какое место ему отвести. Проще было бы, конечно, как сам Нечаев сделал бы с таким, как он: послал, а потом уволил или отдал в руки КГБ. После того – провала задания, перехода на сторону предателей и выстрела, после того Сеченов просто молча простил. Но притворяться, будто ничего не произошло, у него получалось из рук вон плохо. Улыбки выходили натянутыми, эмоциональная близость казалась сымитированной. Сеченов по-прежнему обращается с Серёжей ласково и внимательно, но Нечаев чувствует, как надломилось что-то в Дмитрии Сергеевиче. В том мире, который они выстроили между собой. Сеченов ждёт, когда Серёжа уйдёт, но тот всё стоит молча. Рядом невыносимо тяжело, придётся согласиться на диалог. Дима знает, что это вовсе необязательно – он-то сам здесь начальник. Только вот их отношения с Нечаевым когда-то вышли за рамки шеф-подчинённый. Дима никогда не винил Серёжу. Напротив, он, хотя и сам ещё лежал в госпитале, приложил все силы, чтобы здоровье майора поправилось, расшатанные нервы пришли в норму. Нечаев пропил курс лекарств и витаминов, съездил в отпуск и вернулся, наконец, в прежнюю должность. Но Сеченов не смог ему больше смотреть в глаза. Дима знал бесповоротно, что в трагедии на Предприятии и в предательстве самого близкого человека агента виноват только он сам, а смотреть не мог. Дима испытывал отголоски нежности к Серёже, Дима продолжал нести ответственность и заботиться, но он больше ему не доверял. Принимая неизбежное, Сеченов откладывает ручку и медленно поворачивается к Нечаеву. – Да, Серёж? Бери кресло, – начинать первому не хочется, потому что – что он ему мог сказать? Нечаев оживает и вспыхивает надеждой. – Может, тебе тоже чаю? – Дима тянет время. – Не стоит, Дмитрий Сергеевич, спасибо. Помолчали. – Ну... – крякает Сеченов, не зная, как и продолжить. – Я так больше не могу, – на одном дыхании шёпотом выпаливает Серёжа. – Давай уволюсь и уеду. Переходить на "ты" всегда было сложно, поэтому запала хватало только на пару реплик в самые интимные моменты. – Ты мне нужен, сынок, – как можно твёрже старается проговорить Дима. – Я вижу, как тебе тяжело со мной. – Нет, Серёж, не то чтобы я тебя больше не люблю, – Сеченов отводит взгляд и, морщась, трёт переносицу. он любил – любил – любил... Эхом прокатывается в голове Нечаева. Они почти не произносили этого признания друг другу. Может, только в порыве страсти, когда было не до подбора слов, и те лились прямо из сердца. Серёжа вспоминает более красноречивый язык тела Сеченова. Вспоминает, каким сильным был жест доверия и любви, когда они остались вместе до утра, и в рассветных лучах Дима целовал его сонного. Потом иногда ещё это повторялось. А теперь Серёжа боится сделать что-то не так, даже дотронуться до руки. – Мне правда тяжело, но не из-за тебя. Серёж... всё... наладится. Коллектив больше не мешает. У нас же получилось тогда, после Болгарии... – Дима мучительно подбирает слова, – Сейчас просто что-то не то. Со мной просто что-то не то... Я не знаю, – выдыхает растеряно и сумбурно. Он не представляет, как поднять взгляд на Нечаева. От своих же слов невыносимо пусто. Дима обещает только чтобы Серёже стало легче – на самом деле он так прочно застрял, что даже если и виднеется впереди выход, то всё равно из тисков не выбраться. Сеченов трёт лицо ладонями. – Дмитрий Сергеевич, – сдавленно умоляет Серёжа. И на этом всё. Это обещание быть рядом. Чай стынет. Дима откидывается на спинку кресла и смотрит в стеклянные голубые глаза напротив. Осколкам того прежнего Сеченова хочется огладить серёжину щёку большим пальцем, но он лишь только кивает. Нечаев кидает безнадёжный тоскливый взгляд и тяжело поднимается с кресла. Дима не оборачивается, не провожает его глазами. Когда щёлкает закрывшаяся дверь, Сеченов хватается руками за край стола. До ужаса хочется курить и успокоить мысли. Он надеется, что хотя бы Нечаеву этот свершившийся наконец разговор дал успокоение, иначе к чему теперь эта дрожь в пальцах? Но вместо пачки сигарет Сеченов вцепляется в принесённую Серёжей чашку и делает нервный глоток. Все эти слова тягучие, бессмысленные, брошенные, чтобы заполнить пустоту, но не заполняющие её ни черта. Дима хочет до безумия прежней окрылённости, того единения с миром. Он хочет простить, хочет почувствовать себя не одиноким, хочет почувствовать. Но внутри только гулко отскакивает эхо от рёбер. Нет ни-че-го. Он знает, что это не лечится, каким бы хорошим врач ни был. Сеченов абсолютно пустой. И на самом деле бы – дались эти звёзды! Кубок об пол! Но Сеченов так не может. Обещал ведь, лелеял мечту, горел этим, жил, хоть и ломаный-переломанный. А теперь всё, запас прочности исчерпался. Не верит он больше ни во что – ни в людей, ни в надёжность родного человека, ни в себя. Дима идёт вперёд. Идёт только ради того прошлого Димы Сеченова со сверкающим взглядом, продвигается, хотя и без чувств, наощупь. Может, потому что звёзды теперь то единственное, наиболее близкое ему во всём мире.