Выпуская канареек из шахт

Любой обманчив звук. Страшнее тишина. Когда в самый разгар веселья падает из рук бокал вина. И черный кабинет. И ждет в стволе патрон. Так тихо, что я слышу, как идет на глубине вагон метро Сплин, «Романс».

.       Стоит только в радостно-окрыленном нетерпении дернуть за дверь, как все слова остаются застрявшими в горле. Суп летит в него прямо с порога, как ведро с помоями — мерзко, отвратительно и, как в любом трагическом сценарии, неизбежно. Сценарию же — или велению сердца повинуясь — Обси успевает только оттолкнуть Душеньку и расставить пошире руки. Душенька валится в грязь, а Обси, которого ноги больше над бренным миром болот не держат — через порог в цепкие когтистые лапки. Ему даже приглашение не требуется. Потому что он больше не нечистая сила, он никакая не сила больше — вместе с даром из него будто всю жизнь выбили. Обси и стоит потому лишь, что Диамкей его, разом похудевшего, стальной хваткой держит и облизывается довольно на ухо. Расстояния меж ними нет и тепла тоже — Обси, морщась, чувствует сквозь липкие одежды, как чужое сердце за грудной клеткой, к нему притиснутой, не бьется. Чувства к Диамкею тоже не бьются больше, холодеют жижей меж ними и грозятся склеить. Чем-то смертоноснее взаимного обожания (чем-то, что невозможно будет оттереть с одежд).       — С возвращением, дорогой, — мурлычут ему над ухом. Руки когтистые к талии тянут, стискивая в объятиях более крепких, почти душащих. Обси поджимает губы — прикосновения до боли знакомые, и оттого каждое мгновение ощущается мерзко; каждый запах, шелест одежд, вопрос:       — Может поможем Душеньке, м? — тянет Диамкей, глазами Обси пожирая и почти вцепляясь клыками в шею. — Я так скучал по-       — Может, — хрипит, перебивая, Обси. Внутренности от голоса, полного помешавшегося обожания, вытягиваются в замерзшую струну. — Но не сейчас. И обернувшись на Душеньку, только выплывшего из грязевой трясины, шепчет беззвучно «беги». Дверь закрывается вместе с трелью канарейки, с хлопком телепортера. Глаза Обси закрываются, чтобы открыться в следующий раз в знакомом (к несчастью) месте. В эко-нейчур-шик-подставьте еще миллион синонимов гроте; какая разница, если он почти ничего не видит — фигура склонившегося над ним Диамкея перегораживает обзор. Отросшие серые волосы непривычно щекочут лицо, в глазах вместо вина кровавого клубится тьма, но губы разрезает все та же улыбка. Нет. Не та. Диамкей выглядит так, будто улыбку сдерживает; будто та грозится поползти дальше змеиной пастью. Верхняя губа подрагивает, клыки превращают нижнюю в воспаленное красное полотно (но Диамкея это не волнует кажется). Обси ловит его лицо в ладони. Держит мгновение-другое, но сил не хватает. Диамкей, пойманный непривычно худыми руками, падает к нему на грудь. Слышно, как глухо стукают, встретившись с полом, колени и мысы ботфорт. Щеки под пальцами Обси непривычно теплые. То ли у Диамкея жар (кого он обманывает), то ли не вампир из них теперь более мертвый. Обси не знает (знает), у него хаос в голове такой, что ураган-банк идеалом порядка кажется.       — Какого черта, Диамкей? — сипит едва слышимо и не слышит в ответ ничего адекватного в потоках «мой-мой-м о й, ну наконец-то ты вернулся, теперь никуда не денешься».       — Какого черта? — вопрошает у потолка, множащего шепот, и у себя тоже. Какого черта он еще в изгнании не понял, что Диамкей ебнулся. Перебирает шелковистые волосы под пальцами и мысли в голове. Какого черта он не понял, к о г д а. Вины Обси не чувствует. Только тяжесть на груди — Диамкеевскую и метафорическую. Воспроизводит суд, гипнотизируя отражения воды на потолке грота. Переливы канареек звучат ему знакомыми репликами. Вспоминает то, что было задолго д о суда. Тяжесть в груди ощущается камнем стотонным. Аромат полей асфоделевых, которым Диамкей пропах целиком и полностью, забивает ноздри. Грот его — склеп. Дуростью было вернуться по осени в поздемелья каменные. Хор канареек запевает тихо и траурно. Обси прикрывает глаза, успокаивающе чужую голову к себе прижимая. Он выйдет еще о д и н раз. .       Через три дня он может стоять. Через неделю — ходить. Былая легкость кажется навеки потерянной, но с этим, как и с отсутствием дара, он когда-нибудь смирится. Не смирится только маниакальными попытками Диамкея найти Душеньку. Через две недели проливные дожди превращают поверхность в непролазную хлябь. Вода затекает грязными потоками на верхние уровни пещер, собираясь в темные лужи; уродует разводами кальцитовые плитки. По ним Обси и шлепает — ступенька за ступенькой — вверх. И натыкается у выхода-входа на Диамкея. Тот, сложив зонтик, выжимает промокший неизвестно как хвост. (Не)привычно улыбается.       — Почти получилось, Обси, — делится, лучась счастьем. Обси гулко угукает.       — Любовь моя, — шагает Диамкей навстречу, — пойдем вниз, на поверхности так мокро и холодно. — Не пойдем, — роняет Обси, перехватив на полпути к себе когтистую руку. — И я — больше — не твоя любовь. Я уничтожу все, что ты любишь. Он шагает, вздрогнув, под дождь, и замерший (почему ему кажется, что в ужасе) Диамкей его не останавливает. .       Грязь на территориях завода непролазная — не спасает ни кирза, ни посох, только благословение. Им обделенный, Обси воюет за сапоги почти каждый шаг. Не знает, сколько тратит на это часов; на склад, почти выбившись из сил, вваливается лишь на закате. Смотрит бездумно на карту завода (с пометками Душеньки — сколько до кого идти, с очерками Диамкея — где их территории пересекаются), давит улыбку. Завод — чудовище многокомплексное — устоит. Шарит по столу замерзшими теперь и навсегда руками, смахивая на пол запылившиеся схемы различных сетей. И находит там разводной-ключ-от-всех-дверей. . Он стоит в самом сердце подземной базы. Все дороги ведут не в Рим, все дороги ведут сюда, но тем для идущих хуже. В уши ему льется благоговейная тишина. Ее же разрезают шаги Диамкея. Выглядит тот жалко. Будто бы после истерики. Но, застыв на пару секунд с полным неверия взглядом, робко улыбается и делает навстречу шаг. Обси улыбается в ответ, покачивая в не высказанном запрете головой. И спрашивает:       — Слышишь канареек, любовь моя? И глядя в полные ужаса слепые глаза щелкает зажигалкой.