Разбейся но добейся

      Эмили высылала ей чопорное «Доброе утро. Хорошего дня» каждый день недели; неделю, откровенно говоря, это совершенно не скрашивало — с кровати приходилось себя отскребывать, зевающе, оглядывать пустые полки на кухне и завтракать кофем, хотя хотелось вином или, на худой конец, портвейном. Или утопиться в ванне вместо того, чтоб принять контрастный душ.       Короткий путь на работу в душном автобусе с душными пассажирами, вступать ногами в серое здание офиса с обезличенными клерками; лифт, мигающие огоньки этажей, ноль инициативы и доброжелательности. Только бы перетерпеть отчитывание мистера Донована и начать уже отсчитывание следующих четырех часов до обеда; после хлопнувшей двери директорского кабинета, долго скучающе вертеться на компьютерном кресле по кругу, пока все не сольется в сплошную круговерть, вполуха выслушивая Линду и ее повторяющийся рассказ о проведенных выходных то в кино, то в парке с детьми и мужем. В конце дня тоскливо пытаться разобраться в икселе, скрупулезно вводить никому ненужную информацию, порождающую бюрократическую цепочку в веренице тысяч похожих — и так изо дня в день:       Заходить по пути домой в «Золотого Льва», забирать, смущаясь, но уже не так сильно, а скорее по привычке, остатки еды, коротко обниматься с Рики, сбегать до того, как в его глазах мелькнет неприкрытая жалость.       Ну, и по мелочи — вечером разогревать еду, абсолютно не чувствуя ее вкуса, рассматривать пустые стены, привычную мебель и отсутствие всякого декора — зато все выглядит до сих пор идеальным после косметического ремонта. Вера шлет Эмили тупые мемы, с которых пускает нервные смешки и иногда рыдает навзрыд, если тема случайно касается психолога или отношений. Но в остальном она в порядке. Наверное.       Игра отвлекает — буквально: можно некоторое время побыть Индианой Джонс или Ларой Крофт, стать домушницей, стать путешественницей, кем угодно, но не Верой, потому что быть Верой — да не то чтобы плохо, кому щас легко? Быть Верой — путь неудачницы. Не впечатляет.       Вера старалась сгладить углы всех многочисленных проблем, но получалось просто скатывать происходящее дерьмо в идеальный шар. У жука-скарабея, которому она подражала, была цель — прокормить потомство и выжить в условиях раскаленной пустыни. У Веры? Многочисленные оправдания. — Если тебе больно, почему не сменишь дом? — Если нужна помощь, почему никому ничего не сказала? — Если…       Тысяча оправданий — и квартира хорошая, и проиграть прошлому не хочет, и помощь не требуется, просто сдохнуть хочется, а кому нет? Кому нет? Лица у новоявленных друзей недоуменные и тоже, как у Рики, жалостливые. Эмили гладит по плечу, пытается выпытать правду алкоголем, но от алкоголя только мутит, как мутит каждый раз от голода, когда приходит время вносить ежемесячную сумму долга.       Ничего — это пройдет; пройдет как прошла горечь от смерти родителей, пройдет, как непонимание ради чего они скрывали правду о богатстве, пройдет как боль после предательства. Нет, ну, здесь, конечно, она пиз…       Самое важное во всем этом представлении ввести в заблуждение себя, ведь если не — одними разговорами с близкими — кто это вообще? — помочь себе не получится. А денег хватает… Ну, на выживание? Но кому щас легко?! — Вера, послушай, — Ари держит крепко. — Тебе нужно поговорить с психологом.       Вера отказывается — все разочарованно качают головами, но им не понять: стоит признать проблему, все осыпется карточным домиком — выстроенная оборона против мира, привычная рутина, держащая в… тонусе? На плаву?       Проблема не в том, чтобы признать наличие проблемы. Проблема в ее решении. Трудно тратить деньги на психолога, когда банально не можешь сходить к стоматологу уже два года. Когда не уверена, чем будешь ужинать, если мама Рики скажет больше не кормить голодранку. Но это нормально. А кому щас легко? — Поужинаете со мной, Вера? — спрашивает мистер Стюарт.       Вера смотрит в усталые, как и у нее, глаза мужчины. Заталкивает поднявшую голову гордости поглубже, туда же, куда и совесть. И кивает, потому что: — Почему бы и нет.