Чем дальше в лес

      Не ходите дети в лес. Пойдëшь за ягодой, отвлечешься, будешь звать подружек. «Ау! Ау!». А голоса знакомые доносятся отовсюду, не разберешь куда идти. В лесу живёт старый Ау́ка, путающий дороги и тропинки, заманивая не готовых к такому всё дальше и дальше в глушь. Подойдешь к озерцу воды испить и остудиться, а на дне тебя уже ждет Кугáр, скаля свои острые клыки. Выглянет из воды, улыбнется приветливо, а сама хвост рыбий прячет. Заманивает. Всех маленьких детей в детстве пугают монстрами, живущими где-то далеко-далеко в горах. Взрослые запугивают крох, чтобы те были послушными, чтобы родителям не перечили. Монстров и чудищ ведь не существует, это всë глупые придумки старших... Но тогда зачем взрослые надевают деткам на шею ниточки из пряжи, что смочена в настое зверобоя? Зачем нашептывают заговоры над младенцами, будто боятся чего-то? Сказки сказкам рознь... Хоть и уверяют все, что чудища лишь в сказках живут, но сами боятся как дети малые. А вдруг утащит? А вдруг действительно существует?       В комнате тихо. Задернуты шторы. Старое кресло в тëмном углу комнатушки тихонько поскрипывает от каждого движения черной фигуры, сидящей в нём. Скрип-скрип... Скрип-скрип... По пыльному полу ползет сквозняк, сдувая с половиц редкие иссохшие от времени листья. Скрип-скрип... Скрип-скрип... Снаружи протяжно завывает ветер, а старое дерево скребет окна своими корявыми ветвями, будто просится внутрь погреться. Если прислушаться, то можно расслышать усталое «...пустиии...пустиии...». Снаружи также холодно как и внутри. Скрип-скрип... Скрип-скрип... Жителям дома не страшен мороз и холод. Оставьте это людям, которые в панике разводят огонь, чтоб обогреть себя и других. Это люди боятся темноты и холода, прижимаясь друг к дружке как в древние времена, когда лишь огонь мог спасти их от ужасов внешнего мира. Скрип-скрип... Скрип-скрип... Худая фигура медленно поднимается со своего кресла, сверкая уставшими золотыми глазами, повидавшими в этом мире слишком много. Её шаг неспешный и тихий, а дыхание прерывисто. Тварь вскормлена долгим ожиданием, растянувшимся на десятки лет, а предвкушение от скорого ужина только сильнее подогревает жгучее желание где-то внутри в аккурат за ребрами рядом с черным сердцем. Смахнув худой кистью со стоящего рядом стола пыль, фигура сильнее кутается в черный халат. По спине струятся серебряные волосы, не собранные даже в самый обычный хвост. А для кого прихорачиваться? Пустая трата времени. Поправив широкие рукава, мужчина складывает руки на груди, сипло выдыхая и прикрывая глаза. Дерево за окном продолжает тихо умолять.       Дверь открывается едва слышно, а в комнату торопливо забегает низкорослое существо, напоминая собой неудавшегося ростом человека, но лишь со спины. Подняв на стоящего у стола боголепный взгляд, карлик прищурил один единственный глаз, а руки, с тремя костлявыми пальцами на каждой, сжались в маленькие кулачки. Широкая рубаха скрывала чуть полное тельце и быстрые корявые худые ноги, которые то и дело поддрагивали, будто не могли выдержать на себе вес круглого тела. Оправив свою скудную одежку, слуга потупил взгляд и расплылся в довольной улыбке, обнажив два острых зуба. Он принес радостную весть, которой хотелось поделиться, но без дозволения сделать это было нельзя. Тихий хрип отразился от голых стен, а костлявый когтистый палец застучал по деревянному столу. Разговор без слов, на которые тварь даже не собиралась тратить свои силы. — Есть ли повод для смеха? Конечно же есть, ваше Мокрейшество! Конечно есть! — голос едва-едва дрожит от плохо скрываемого предвкушения, но слуга терпит. Хоть и из последних сил. — С час я бегал по округе, искал для вас что получше! Бегу я значит, бегу, от одного дома к другому бегаю, а найти не могу... То у одной колыбельки зверобоем пахнет, то на ручке ниточка красная, будь она не ладна! Очередная брань, готовая зародиться с минуты на минуту, тухнет в зачатке, когда карлик слышит раздраженный стук по столу. Похоже не стоит размениваться на колкости, а поскорее выдать суть. — Да... Вот... И вот нашел ваше Мокрейшество! Нашёл! — облизнув раздвоенным языком пересохшие губы, одноглазый продолжил свой лепет. — Пока няньки отвернулись, я хвать его! И утащил! Утащил-утащил! Он даже пикнуть не успел! Я принес его, а он давай орать. Ну я и сунь ему травинку, чтобы пожевал... А он раз! И уснул, даже жевать не перестал! Спит себе и жуëт, представляете? Ну это даже к лучшему, верно? Ве-е-ерно!       Блондин смотрит в окно ещё пару минут, гипнотизируя иссохшее дерево, а уже после этого плавно пошел в сторону двери. Оттягивать время предстоящего ужина ещё сильнее было бы глупо, а тварь и так была чересчур голодна, чтобы ждать. Удовлетворенное хмыканье достигло ушей карлика, торопливо семенившего рядом и перебирающего в тонких пальцах подол рубахи. Одноглазый не может дождаться момента, когда его дражайший Хозяин увидит скромное подношение, которым сегодня и отужинает. Длинный тёмный коридор тянется куда-то вдаль, позволяя ветру завывать вдали, пугая и нашептывая свои тихие зловещие угрозы. Свет — редкий гость в этом богом забытом месте, но и без него от хозяина не может укрыться ни один жучок и пузатый паучок, что плетет свои узоры в углу под потолком. Подойдя к заветной двери, Хозяин открывает её с противным скрипом, чтобы через секунду неторопливо просочиться внутрь.       Только здесь мелко дрожит пламя невысокой тонкой свечи, освещая старую пыльную кроватку рядом с собой. Огонек то и дело вздрагивает, булто пугается чего-то, а после возгорает ярче прежнего, чтобы отогнать тьму и кошмары, готовые накинуться на спящего под тонким покрывалом. Крошка-свечка снова вздрагивает, когда хозяин дома тихой подступью подкрадывается к старым яслям, чтобы заглянуть на приготовленный ужин. Малютка изредко вздрагивает, пытаясь согреться, а чуть пухлые губки-бантиком уже чуть посереневели. Тихо чихнув, малыш снова слабо ворочается, сжимая свои маленькие ручки в кулачки, будто пытается ухватить последние крохи спасительного тепла.       Блондин стоит над кроваткой будто целую вечность, смотря на замерзающее создание, а бледная рука касается бортика ясель, чуть надавливая. Свеча рядом вздрагивает, но не затухает, молясь чтобы чужое дыхание не стало чересчур сильным. Цепкий золотой взгляд не отрывается от младенца, а вторая рука опускается вниз, касаясь костлявым пальцем мягкой пухленькой щечки. Слуга же в дверях нетерпеливо топчется, взглядом на согнутую спину смотря и потирая свои лапки. Господин никогда не любит торопиться, смакуя каждый кусочек как самое изысканное лакомство, растягивая момент как можно дольше. Очередной младенец, ничем не отличающийся от остальных когда-то украденных и съеденных в темноте старого дома.       Но проходит минута, за ней идет вторая, а в кроватке продолжает тихо сопеть малютка, будто так и должно быть. В сердце слуги начинает ворочаться маленький червячок, порождая за собой сомнения и едва уловимый страх. Не мог же он принести испорченного ребёнка... Тогда что могло не понравиться хозяину, раз тот ещё не разобрался с крохой как с сотнями и тысячами детей до него? — Ваше Мокрейшество? — голос едва ли не надламывается, когда коротышка позволяет себе вольность, изливающейся в его попытке позвать хозяина. — Что-то... Что-то не так?       В ответ он слышит только тишину, которая подобна волне, погребающей под собой любой звук. Хозяин молчит, смотря на спящего младенца, не прекращая гладить его по щеке своим когтистым пальцем. Самое важное, чтобы и без того нервный хозяин не начал нервничать ещё сильнее, ведь именно в этом случае одноглазый карлик может отхватить мама не горюй! Со всем можно справиться кроме двух вещей: собственная скоропостижная смерть и злость господина, что по сути одно и то же. Затянувшееся молчание пугало, а неизвестность только подливала масло в огонь, заставляя поджилки трястись. Если хозяин сейчас прикажет подойти, то карлик был уверен, что просто напросто упадет на колени и будет молить о пощаде. Откуда ж он знал, что этот ребёнок порченный?! Лу был уверен, что дети не имеют свойства портиться, особенно если он живые.       Но похоже даже тут Лу облажался, а поговорка «век живи, век учись» сейчас не сможет спасти его от праведной тяжелой руки хозяина. Господин продолжает молчать, стоя у ясель не в силах отвести взгляда от маленького ангела. С его губ срывается едва уловимый шепот, кажущийся Лу чересчур громким. — ...Откуда...       Такое простое слово, но именно оно заставило слугу вздрогнуть всем своим маленьким жалким тельцем. Похоже ребенок действительно оказался просроченным, а Лу по своей невнимательности не смог понять этого. Вот он дурья бошка! Но как так?! Он ведь вот, ПЕРВЫЙ СОРТ, черт возьми! Ещё даже заветриться не успел! Лежит себе и спокойно спит, и ведь даже не подозревает что происходит вокруг него! Карлик не знает что нужно сказать, чтобы и на вопрос ответить, и по голове не схлопотать, но чует его маленькое сердечко, что ещё немного он затянет с ответом и придется расплачиваться своей жизнью. Он выдавливает из себя слова-оправдания, надеясь, что это хоть как-то спасет его шаткое неустойчивое положение. Надеется, что это действительно поможет, что маловероятно. Эта возможность мимолётна, она хрупкая и тонкая как соломинка, но если быть откровенным, то это лучше, чем совсем ничего. — Я же вам рассказал, ваше Мокрейшество..., — голос слушается едва-едва, но карлик проглатывает неприятный ком, чтобы продолжить. — Ходил... Ходил... А потом увидел, взял да и выкрал у нянек. Они ж меня совсем не видели! Руку на отсечение даю! Если... Если вам угодно, то я найду нового младенца! Да, давайте я так и сделаю. Принесу другого, вы главное не нервничайте, ваше Мокрейшество! — Не нужно... — Ваше Мокрейшество? — Не надо другого... А этого я есть не буду, мы заберем его себе...       Едва уловимый шепот Хозяина выводит запуганного карлика из равновесия окончательно, заставляя затаить дыхание. Оставить? Тоесть... Оставить младенца здесь?! Как?! Уму непостижимо! Где это видано! Отступив от ясель, мужчина почти бесшумно выходит вон, но уже через пару минут возвращается назад, волоча за собой своë любимое кресло. Оставив его рядом с кроваткой, блондин садится в него, чуть оправив подол халата. В комнате становится заметно теплее, а тонкая рука тихо опускается на бортик колыбельки, чтобы неторопливо покачивать её из стороны в сторону. Малютка продолжает сладко спать, сжимая ручки в кулачки и даже не догадываясь, что страшная участь обошла его стороной. Пламя свечи продолжает топить воск, изредка вздрагивая от чужого прерывистого дыхания. Золотые глаза смотрят на согревшегося крошу неотрывно, и со стороны может показаться, что Хозяин пытается просверлить в нём дыру. Но так только кажется, ведь золотые глаза запоминают каждую складочку на светлом детском тельце. Свеча продолжает гореть, пока тишину спальни нарушает лишь тихий скрип от покачивающегося кресла. Скрип-скрип... Скрип-скрип... — Принеси мне плед и что-нибудь перекусить... Я посплю немного, а после уже видно будет... А ребетëнку найди молока, не будет же он всë время жевать твою травинку... Мда... Травинкой сыт не будешь... — Конечно-конечно, Ваше Мокрейшество! Я... Я уже бегу! Одна нога тут, а друга во-он там!       Лу уже успел подбежать к двери и даже приоткрыть её, но на секунду замер, будто вспомнил что-то очень важное. В голове вертится один единственный вопрос, который он успевает задать раньше, чем подумать о своевременности своей вольности. —Но позвольте узнать, а зачем он нам? — Позже... Всë позже... Но чувствую что-то в нём есть... Определенно есть... Ни есть, ни тем более отдать его назад я желанием не горю. А сейчас иди... Иди... И молоко... Да, молоко...       Кивнув на чужие слова, карлик осторожно вышел из комнаты, прикрыв за собой тихо скрипнувшую дверь. Сегодня действительно странный день, что нельзя списать на простое стечение обстоятельств. Сначала няньки не стали бить тревогу и кричать, когда прямо под их носом украли маленького, а теперь ещё и Хозяин решил оставить этого испорченного себе... Странно это всë, даже очень.       На секунду Лу остановился посреди коридора, раскладывая мысли по полочкам в своей голове, но после пришел к простому выводу: на то он и Хозяин, чтобы знать всë вокруг и рассуждать как лучше. Хозяин лучше знает что хорошо, а что будет им во вред. Ребёнок, он ведь как котенок, сначала им восхищаются и с ним играются, а после выбрасывабт как ненужный хлам. Ребенок.... Ребенок это ненадолго, на короткий промежуток времени. Господин наиграется, а потом проголодается и съест его. Именно так рассуждал маленький одноглазый карлик, торопливо шагая по тёмному коридору, почти срываясь на бег. Нужно торопиться, ведь господин не любит ждать. Совсем-совсем не любит! Почти ненавидит. Хотя «почти» здесь совсем неуместно.