Пустота

Она откидывает голову. Коротко стриженные волосы щекочут шею. Если бы только рука Аки придержала её за затылок, коснулась шеи и щеки, и, может быть, задела приоткрытые губы. Да, почему бы и нет. Химено думает о руках Хаякавы на своём лице, представляет ощущения от касаний, и чувствует под собственными пальцами первые потёки смазки. Шея раскрывается навстречу воображаемым поцелуям — желание ощутить их настолько велико, что кажется, ещё чуть-чуть, стоит ещё немного напрячь воображение, и губы Хаякавы действительно прильнут к пульсирующей венке на шее. Воздух вокруг женщины словно наэлектризован от её возбуждения, и Химено кожей ловит это предвосхищение касания. Фантомные, невесомые поцелуи, которые наспех достраивает распалённый мозг. Хочется выть от желания почувствовать настоящее прикосновение, ощутить тепло другого тела, гадать, а не придумывать, куда придётся следующий поцелуй. Она закрывает глаза и вся уходит в это призрачное ощущение — в её голове Аки целует её беспорядочно, прерывисто, горячо и мокро, и всей Химено горячо и мокро, и он прикусывает мочку её уха, и она шумно выдыхает, распахнув глаза. Химено приоткрывает рот в погоне за поцелуем. Кажется, что если достаточно сильно постараться, она его почувствует, пожалуйста, пусть она его почувствует, пусть он прижмётся своими губами к её губам. Если снова закрыть глаза, перед мысленным взором плывёт любимое лицо, подаётся навстречу ей, и она ловит ртом воздух, как будто собственное дыхание способно заменить горячее ощущение приближающегося поцелуя. Она готова прижать руку к губам, чтобы ощутить хоть какое-то прикосновение, и мысленно дорисовать образ Хаякавы. С силой кусает губы, злится на себя и на него, на то, что его здесь нет, на весь мир. Сжимает свободной рукой грудь и мечется на подушках, не в силах обмануть своё тело, которое требует, чтобы Химено немедленно отдалась напарнику. Может быть, если она сможет кончить, ей ненадолго станет легче? Она почти уверена, что смогла бы, будь здесь он. Сколько она уже не трахалась? Ей хватило бы очень мало, чтобы кончить, а тем более — с Аки. Пускай это будет быстро, неловко, по-юношески неаккуратно — это будет с Аки. Ей кажется, она кончит, стоит ему только толкнуться в неё, заполнить эту гулкую одинокую пустоту внутри, потянуться глубже, по мере продвижения отправляя по её телу одну волну мурашек за другой… Химено точно знает, что никакие игрушки или пальцы не приблизятся к ощущению, которым её накрыло бы в тот момент, когда он наконец начал бы постепенно заполнять её. Она протяжно стонет, когда в голове вспыхивает образ: она на спине, и он, касаясь коленями её бёдер, устраивается перед ней, и медленно входит, заставляя выгнуть спину. Картинка пронзает мозг, и Химено правда выгибается и мечется под несуществующей лаской. Пальцы и бёдра — всё мокрое от смазки, и, возможно, скоро ей придётся сменить руку. Она снова стонет, и это единственный звук человеческого голоса, который раздаётся в её квартире за этот вечер. Аки оставил бы следы на её теле. Если бы он осторожничал и боялся надавить посильнее, она бы заставила. Она носила бы округлые отметины как ордена, как символы принадлежности ему. Она изучала бы их в зеркале по нескольку раз на дню, пока они не отцветут. Химено со смертной тоской думает о своих белых бёдрах, не отмеченных собственническими следами жадно хватающихся за неё пальцев. Её тело могло бы стать путеводителем по тому, как Хаякава хотел её. Вместо этого Химено остаётся только сжимать простыни ладонью, мокрой от собственной смазки, в попытке хоть как-то сбросить напряжение другой рукой. Она думает о том, как он мог бы придавить её своим весом, вдавливая в матрас с каждым толчком, как она часто и мелко дышала бы под тяжестью его тела, как он искал бы и раз за разом находил её губы своими. Химено замечает, что сползла с подушек, что простыня липнет к спине, а по телу прокатывается ощущение приближающегося оргазма. Она уже не хочет кончать, не хочет отпускать Аки, тщательно вылепленного из тумана в её голове. Химено совершенно уплывает на сладких-пресладких, липких волнах предоргазменного состояния. Мозг на огромной скорости переключает слайды. Перед внутренним взором стоят то картины того, как Хаякава вбивается в неё, навалившись всем весом и щекоча ухо прерывистым дыханием, то переплетение их тел в расфокусе — его долговязая поджарая фигура над её коренастой мальчишеской, её ноги на плечах у него, его руки, просунутые ей под плечи. Да, Химено хотела бы именно так — плотно и тесно-тесно, чтобы между ними нельзя было просунуть лист бумаги. Слиться с Аки и не дать ему уйти. Утопить его в себе так же, как она тонет в нём. Трудно обманывать себя и выдавать собственные пальцы за горячий плотный член, но Химено уже достаточно. В голове вспышкой мелькает мысль о том, что Аки, возможно, стонет, когда кончает, да, он определённо стонет, её большой маленький мальчик стонет, кончая прямо в свою Химено, и, вцепившись зубами в эту мысль, Химено сама издаёт протяжный стон, пока её тело разлетается на тысячу частей, каждая из которых содрогается от оргазма. В висках бьётся мысль про стонущего Аки, и Химено прижимает к промежности два пальца, вздрагивая всем телом, пока дрожь не сойдёт на нет окончательно, а закатившийся глаз под подрагивающим веком не начнёт снова ясно видеть. Нашаривает рукой майку — разгорячённое тело быстро остывает в ночном воздухе. Садится, опираясь на локти, и приглаживает спутанные волосы на затылке.