Я стучу в полуночную дверь

Ришелье сам никогда не пил и не понимал, зачем другие студенты пьют, шумят, танцуют. Сам он предпочел оставаться в общаге, втыкая в тяжелую темноту. Небо, кажется, заволокло облаками - звезды нигде не проблескивали, а почти полная луна пятном молока растекалась по темно-серой вате. Сегодня какой-то праздник. Арману даже не интересно, какой - многие называли его "инопланетянином" за странности, дурацкую, жутковатую ухмылку, отстраненность и холод, исходящий от него. От этого был толк - никто хотя бы не лез к нему, не приглашал в эти дурацкие компании, его сторонились и не беспокоили. Сам себя он "ненормальным" не считал, а вот своего соседа, которого, кстати, сейчас здесь не было - да. Ну как можно быть таким милым и дружелюбным даже с ним? Как можно оставаться маленьким комочком позитива и доброты, общаясь со всеми, закрывая глаза на любые пороки и недостатки, помогая исправлять их? Луи, наверное, был лучшим человеком, которого Арман встречал. И единственным, с которым он был довольно близок. С ним, все же, наверное, что-то не так, раз он по доброй воле хочет водиться с общепризнанным "Рептилоидом". Но...Луи все же не здесь. А ведь уже два часа ночи - и где его черти носят? Только Арман успевает подумать об этом, как дверь приоткрывается, и улыбающаяся пропажа вваливается вовнутрь. Длинные, обычно выровненные плойкой кучерявые волосы сейчас вьются от уличного тумана и убраны в немного растрепанный хвостик, на лице со старомодными аккуратными усиками играет улыбка, а шоколадные глаза поблескивают за тонкой золотистой оправой. Шаги отдаются довольно громко - Луи носит платформы, потому что сам такой маленький, что можно положить в карман и украсть. На нем, как всегда, что-то мягкое, немного великоватое и пушистое. Арман принюхивается, следуя своим странным привычкам - несет слабым алкоголем, но в основном - клубничным коктейлем, карамельным пудингом и мягкими духами. Как обычно, он весь какой-то сладкий, и на запах, и на вид, и даже на слух. -Приветик! - здоровается он, убирая очки на тумбочку и зевая, но вовсе не сонно. -Что, проторчал так тут всю ночь? Почему ты никогда не выходишь из комнаты? -Мгм, - Арман бы остановился и на этом многословном ответе, но не он выдерживает взгляд любопытных, надеющихся на что-то глаз. Снова. -Я не очень люблю большие и шумные компании. Все ждут от тебя что-то. Я могу общаться с людьми, конечно, но управляя ими, хе-хе... -Ну так давай выйдем куда-нибудь вдвоем, раз ты не любишь компаний! Со мной же тебе вроде нормально, верно? -Вроде нормально, - без особого энтузиазма бормочет Арман, стараясь выглядеть не слишком заинтересованным. Врет, конечно - на самом деле он хочет, очень хочет попробовать. -Вот и отлично! Пошли, у нас как раз небольшой караоке-бар рядом с общагой есть, там уютно и сейчас мало народу! - Луи радостно хватает Ришелье за руку, обжигая ладошкой, и резко тащит к выходу. -Ну конечно, там мало народу....два часа ночи же... - ворчит он, но все равно следует за соседом вниз, по обшарпанной лестнице, коридорам, исписанным надписями: признаниями в любви, угрозами, чем-то вроде некультурных самовыражений и даже стихами. Ночью общежитие вовсе не вымирает. По выходным никто не спит, хотя приглушенный желтый свет все же создает иллюзию спокойствия. Из-за стен доносятся искаженные, тихие голоса. Люди смеются, радуются, наслаждаются друг другом, и Ришелье начинает задумываться над тем, почему он не может так же. Потом смотрит вперед, на все еще не отпустившего его руку Луи и слабо улыбается. Странное, открывающееся только ночью чувство - страх перед чем-то новым, смешанный с ожиданием и предвкушением, от которого замирает в сердце и щемит в груди. А еще...привязанность? Ощущение, что без Людовика всего бы этого не было, благодарность? Это...очень необычно для него, неожиданно и немного пугающе. На улице холодно, а воздух влажный и тяжелый, напоминающий университетский водянистый кисель, но только не такой противный, а даже освежающий и приятный. Волосы Луи от мокроты вьются еще сильнее, и Ришелье давит в себе порыв потрогать их, закопать руку в черные мягкие пряди и помассировать кожу головы. Ну вот, опять то чувство - и зачем он только согласился, зачем... Караоке-бар встречает их музыкой - не слишком тихой, но и не навязчивой, японской и приятно непонятной. Она, кажется, из 80-ых, и отлично отражает атмосферу обступившей их безлюдной, но живой ночи. Люди сидят во углам зала, в темноте, прерывающейся неоново-синими иногда мигающими огнями. Они тихо говорят о чем-то, не переставая, ярко смеются, обнимаются, держатся за руки. Так вот ты какая, поздняя ночь. Ришелье и не знал, что так вообще можно. Людовик подходит к караоке и выбирает песню, передает микрофон соседу и странно улыбается: -Ты японский знаешь? -Нет. - коротко отвечает тот. Да и с чего бы? У него есть в плейлисте пара таких песен, заслушанных до дыр. Может, их и предложить? - Но...есть одна-две, которые я могу петь. Что насчет Miki Matsubara — Stay With Me? -Ого! - Луи снова лыбится, отчего его глаза становятся уже, зрачки выглядят больше, а на щеках проступает забавная ямочка. -Это моя любимая! Ну что, включаю? Даже не дождавшись ответа, он что-то щелкает на панели, традиционно стучит по микрофону, после чего тащит чуть напуганного, озадаченного Армана на сцену, хватает за руку и начинает петь. У него красивый голос - немного писклявый, но хорошо поставленный, нежный и мягкий, как и весь он сам. Если бы нужно было его с чем-то сравнить, Ришелье выбрал мы ириску - тягучую, сладкую. Сам он поет слегка грубовато, глубоко, с бархатными нотками, и думает, что их голоса, наверное, плохо сочетаются. Но весь зал почему-то смотрит в их сторону, отложив разговоры, и, затаив дыхание, слушает. И правда, слова льются так, будто то, что они здесь и сейчас - естественное положение вещей в природе. Арман вдыхает побольше воздуха и громко затягивает припев: -Stay with me… [Останься со мной…] Mayonaka no doa o tataki [Я стучу в полуночную дверь] Kaeranaide to naita [Умоляю тебя не уходить домой] Ano kisetsu ga ima me no mae [В то время я плакала прямо у тебя на глазах] Stay with me… Ладошка Людовика в его руке слегка потеет, хотя сам он, кажется, ни капельки не беспокоится, и, наверняка, пел тут сотни раз. Он хорошо знает слова, как их петь, где сделать паузу, и все время как-то улыбается, смотря на зал. Ришелье хочет, чтобы он перевел взгляд на него. Он хочет петь не для кого-то незнакомого, постороннего, а только для Луи. Это что, снова то чувство? Наконец, совсем случайно, их глаза встречаются. Арман чувствует, что может утонуть в тягучем шоколаде его взгляда, и даже не сопротивляется этому. Он слышит только его. Может, не так уж плохо стать немного человечнее?