That boy

      Говорят, достаточно просто начать. Тяжело преодолевать страх первого шага, который, конечно, будет робким. Возможно, ты упадешь, разобьешь коленки, столкнешься с язвительными насмешками. Погружаясь в пучину сомнений и раздумий, нужно помнить, когда выныривать из толщи. Мозг слишком любит туманить разум неуверенных в себе, загонять в невидимые несуществующие рамки, бьющих током, как только касаешься их. Легко найти оправдание бездействию, спрятаться от проблем, как хомяк в шарик, лишь иногда высовывать мордочку — для разведки.       Только Феликс не боялся. Рвение к чему-то неизведанному — его неотъемлемая часть, без которой паззл личности оставался незаконченным. Сбежать ночью в другой город, схватив последний билет за полчаса до отправления электрички, купить все вкусы дорогого мороженого, потратив оставшиеся карманные деньги, испечь яблочный пирог несколько раз, проведя всю ночь на кухне, покрытой облаком муки — все было нипочем. Подобному энтузиазму завидовали многие студенты-ровесники, желающие отоспаться и дожить до сессии. Обычный день, в понимании среднестатистического человека, был медленной пыткой.       — Нужно не как легче, а как приятнее! — сиял улыбкой, от которой был смак сахарной ваты на языке, а в грудной клетке на место увядших бутонов расцветали белые розы. Никак не хотелось разрушать хрупкий мир Феликса, который брал в кофейне клубничный коктейль и просил добавить кусочки льда, имеющих форму бабочек.       Юношеская открытость к миру проявлялась во всем его образе жизни. Если смотреть дорамы, то самые сопливые, от которых душа заноет, как недавно вскрытая рана. Если есть что-то, то на кровати, ведь так удобней, и с самым ядрёным вкусом: острое, до пожара во рту, или сладкое, до слипания внутренних органов. Если гулять, то с такими же отбитыми, желательно, до рассвета, чтобы пожелать Солнцу спокойной ночи, а после — доброго утра. Галерея телефона забита воспоминаниями, от чего требовательный аппарат жаловался на возможность потери данных. Фотографии с приобретенной семьей согревали в самую морозную ночь, ледяной ветер не мог погасить пламя лампады, спрятавшейся за ребрами.       Апатия рассеивалась туманом рядом с семеркой парней, разных, но родных. Родственники близки лишь разделением общей фамилии, не более. Они никогда не слышали звонкий смех до сокращений мышц пресса и хрюканья, не обнимали дрожащее тело во время таких надоедающих и выматывающих истерик, от которых руки чесались разорвать лоскуты кожи, вырвать куски мяса, утопиться в ванне крови и разочарований. Мнимой договор, установленный со времен старшей школы, расставлял по местам натянутые отношения: нет лишних проблем — нет ограничений. Еще тогда парни бежали после уроков до ближайшего фуд-трака с токпокки, шутили друг над другом с обмазанными в сахарной начинке губами.       Детство запомнилось ароматом рынка Мёндона, где всегда людно и шумно, а Бан Чан брал весь счет за еду на себя. Мокрой от дождя и пота одеждой, принадлежавшей щедрому и проницательному Минхо, всегда замечавшего блеск в карамельных глазах при виде той или иной футболки. Колющей ступни травой, по которой бегали босиком Джисон и Чонин, скатывающихся кубарем по склону горки поляны, дерущихся забавы ради. Звездным бесконечным небом над головой и глубокими разговорами с Чанбином о том, как важно жить с позитивными мыслями, наслаждаться мелочами. Горящими сковородками и жирными руками во время готовки с Сынмином, старающегося хоть спасти свою кухню, плевать уже на блюдо.       — Они… — горелые бесформенные кляксы теста представляли собой хоттоки.       — Они выглядят, как вырезанные опухоли головного мозга.       — Я хотел сказать, как гомункулы.       — Ликс, давай признаем, что мы никудышные повара, и больше не будем готовить, — но они готовили.       Запомнилось теплыми крепкими объятиями до хруста, сталкивающимися взглядами в толпе, неловкими случайными прикосновениями кончиков пальцев, медленным танцем на выпускном, от чего кровь приливалась к щекам, голос ломался, а сердце громко стучало, стесняя внутренние органы. Переплетенными ногами под широким белоснежным одеялом, горячим дыханием возле оголенной шеи. Ощущением дома в квартире, где жил Хенджин.       — Если твои родители зайдут к нам, то будет неловко, — терся веснушчатой щекой о мягкую ладонь, чей большой палец проводил по линии скулы. Черные волосы так красиво струились по подушке, совсем не придавали несуразности.       — Тебя это волнует?       — Слегка, — честно признался, отведя смущенно взгляд от пухлых губ, что растянулись в лукавой улыбке. Запах свежего постельного белья со шлейфом огурца приятно оседал в легких, — вот бы утонуть в нем и задохнуться.       Сначала казалось смешным видеть в ванной множество баночек, занимающих все место в тумбе под раковиной. Крема для лица, рук, ног, увлажняющие и без того бархатную кожу. Гели для душа, лица, скрабы с различными отдушками — был даже с сахарным арбузом. Зубы подминали нижнюю губу, терзали ее до крови, отрывали кожицу. Слюна выделялась сильнее, а от сухости в горле приходилось сглатывать чаще. Стоящие рядом шампуни, бальзамы, маски, сыворотки совсем не улучшали ситуацию, желудок начинал переваривать самого себя. Руки оказывались в карманах, пальцы выдирали внутренние нитки штанов.       Непонятный коктейль растекался в крови вместе с возбуждением. Если Феликс и грешил, то только в ванной комнате лучшего друга, отдаваясь потоку мучающих мыслей, что не дадут уснуть. Ему все равно, что сейчас, будучи в гостях, он раздевал в голове Хенджина, который активно рассказывал про коллекцию косметики, что для чего, что советует, что часто использует. Ужасно ли, что он представлял, как вода стекает вместе с душистой пеной по его обнаженному подтянутому телу? Неправильно ли, что он желал увидеть, как мочалка проходит по тонкой шее, выпирающим крыльям ключиц, останавливаясь где-то на плоском животе? Возможно, да, но с каким чертовым удовольствием он это делал.       Взгляд остановился на прозрачном пакете с маленькими голубыми гранулами. Воск. Чуть дальше были набор бритв и тюбик масла с экстрактом василька. Сердце сделало кульбит, подобно гимнасту, что прыгал с пути на путь. Так и сейчас оставшиеся клетки рациональности отчаянно пытались лавировать из наваждения в реальность. Призрачные путы сковывали тело, в особенности грудь — дышать нужно глубже. Фантазия рисовала яркими красками в мельчайших подробностях образ распятого на постели Хенджина, нуждающегося, распаленного, великолепного. Слышался его томный голос и стон, вырывающийся из недавно обработанных медовым скрабом губ, что просили, звали, умоляли. Феликс больше никогда не шутил про увлеченность гигиеной.       Взросление должно проходить постепенно, потоком. Всему свое время — простая истина, которую проигнорировала неугомонная судьба, подарившая лишь несправедливость. Можно смириться и закрыть глаза, притвориться слепым щенком и идти дальше невзирая на трудности, только вот суровая правда стрелой вонзалась в лоб чуть ли не каждый день, от чего тяжело было расслабиться. Слишком рано пришло осознание патовой ситуации, в которой выигрывал кто угодно, но не Феликс. Не вызывайся. Сиди тихо. Не обращай внимания. Три правила, предоставлявшие взамен свободу действий, от чего было страшно ослушаться, пойти против системы, ведь цена за любой проступок высока.       Феликс рано принял факт того, что был единственным, пожалуй, шансом родителей достичь чего-то в жизни, пускай и за счет своих сил. Их тускло-серая безразличность сыграла злую шутку: много возможностей упущено, которых уже не наверстать. Место в музыкальном училище было в маленьких ладошках, крепко сжимавших заявление на поступление, как воробья, что мог вылететь быстро и необратимо. Отказ отрезал с хирургической точностью все надежды и планы, как и часть сердца. Рано увидел жестокость, гематомы, пятнавшие руки, коленки и живот желто-зеленым, порой сине-фиолетовым. Не вовремя стал замалчивать и врать, прятать под одеждой травмы, дабы те не попадались на глаза дома. Слишком много всего подряд произошло в короткий срок, сделав разум холоднее и рассудительнее. Если все это нужно было пережить, чтобы стать самим собой, то внутренний ребенок кричал, что обмен был неравноценным. И вроде бы наступила ровная полоса, без перебоев и резких изгибов — наслаждайся. Но то было затишье перед бурей.       — I live alone, — вырвал из раздумий успокаивающий шепот.       — You’re crazy.       — I know.       На прикроватной тумбочке всегда стояла стеклянная кружка с водой и пакетиком зеленого чая. Не сказать, что это был любимый напиток Хенджина, но одного глотка достаточно, чтобы запустить сонную пищеварительную систему. Озабоченность здоровьем, режимом поражала всех в компании, это насколько человеку должно быть не все равно на себя? Удивляло сильнее, что подобный стиль жизни не был разовой акцией, привычки оставались привычками, особенно ярко это бросалось в глаза, когда в гости приходил Хан. Он не был свиньей, но нужно было видеть, как кривились пухлые алые губы, когда Джисон махал рукой на протянутые тапочки. Устоявшуюся систему трудно ломать, особенно когда живешь в ней не первый год. Ладно, жить, но ведь порядок сам по себе не ворвался ураганом в жизнь, его терпеливо строили, кирпичиком за кирпичиком, возвышая высокие стены.       Феликсу еще труднее было найти причину, по которой он оказался в зоне комфорта такого человека, но уголки губ не переставали подниматься всякий раз, когда Хенджин приглашал к себе в постель, ласково притягивая рукой к своему телу.       Он чувствовал такое блаженство, когда открывал глаза и видел не грязный пыльный рабочий стол с бумагами, а букетик гипсофил, собранный в стеклянную вазочку и завязанный бечевкой, с маленькими кактусами в горшочках. Настоящее счастье было просыпаться не от раздражающего будильника, который хотелось разбить молотком, а от ласковых поглаживаний по животу, тихого мычания, перетекающего в незатейливую мелодию, под ухом. Плотные шторы не давали лучам солнца ослепить сонных парней, что, словно пингвины, ластились друг к другу, поближе к теплу, хотя плотное одеяло и так охраняло от мерзлоты. Никто не смел потревожить их, от чего обстановка становилась еще интимнее — нет нужды делиться с ней с кем-либо еще. Они знали, что дальше их ждет ванная, завтрак, разговоры, шутки. Идиллия.       Ночевки не прекращались, более того, стали традицией — раз в неделю Феликс обязан был погостить у Хенджина, всегда приглашавшего к себе, даже если бокал рабочего дня был заполнен до краев. Придет позже, возможно, даже ночью, но зато услышит забавные шутки, съест свежеиспеченный брауни, пощупает гладкие руки, постоянно перебирающие кольца на пальцах. Любая проблема становилась поводом для очередной посиделки: подготовка к экзамену — Хенджин поможет, просмотр нового фильма — плазма в зале висела не просто так, конфликт с родителями — здесь было убежище. Можно с полной уверенностью сказать, что всегда чистая квартира стала домом, в котором Феликс — второй хозяин, познающий первого, раскрывая его неизведанные стороны.       Завтраки всегда были легкими, не загружающими желудок тяжелым камнем: салат, роллы с авокадо, каша c ягодами и чайной ложкой меда, тосты с листьями салата и яйцами пашот. Приготовлению еды аккомпанировала музыка из колонки — обычно джаз, под который подтянутые бедра плавно двигались в такт, нож отбивал ритм по разделочной доске, разрезая овощи на кусочки. Тканевая маска покрывала лицо Хенджина, от чего Феликс хихикал в ладошку. Озабоченность красотой еще никогда не казалась такой смешной. Но разве от подобных глупостей не становится комфортно? Ты можешь довериться человеку, который видел тебя во всех образах — от самых неуместных до уморительных. Если он с тобой остался рядом, значит, эти отношения имеют вес. Влюбленность может появиться от пустяка, но любовь создается медленно, обычно, с помощью подобных неловкостей. Например, именно Феликс дал Хенджину прозвище «that boy».       Они никогда не были в официальных отношениях, хотя всем было понятно, что у этих двоих происходит настоящая химия, про которую пишут книги, снимают фильмы. Чем ценнее вещь, тем более трепетно относишься к ней — стараешься сохранить каждую крупицу, запечатлеть важные моменты, отпечатать их под веками. Наверное, поэтому парни никогда не обсуждали происходящее между ними — боялись потерять давно окрепшую нить. Им было достаточно разговоров, взглядов, кричащие буквально о своих чувствах. Пальцы рук были сплетены друг с другом во время перемены, спали на одной кровати, не задумываясь даже о свободном диване, ели вместе, шутили на известные только им темы, а одноклассники не дарили валентинок, ведь знали, что будут иметь дело с Хенджином, охранявшего своего веснушчатого мальчика, как коршун. Нечто большее присутствовало во всех взаимодействиях, чего никак не могли не заметить старшие в семье — Минхо и Бан Чан. Хены лишь удрученно вздыхали, замечая неоднозначные взгляды младших друг на друга, их смущенные улыбки, притяжение. Решили пустить все на самотек, в конце концов, им самим нужно решать проблемы, разговаривать. О чем может идти речь, когда на школьный выпуск Хенджин пригласил Феликса на медленный танец?       Но время идет, а желание быть ближе становилось невыносимее. Первый курс не был трагедией для возлюбленных, как и для всей компании, ведь все поддерживали общение, выбирались на выходные загород, в парк, на вечеринку в чьем-то доме — обычно в Джисоновом. Мандраж же перед окончанием последнего старшего класса Феликс переживал тяжело. Неизвестной пугала, ведь если раньше особого выбора не было, то сейчас жизнь сама ставила его перед волнующимся парнем, желательно здесь и сейчас, а последствия терпеть придется долго. Договор с родителями разрывался, Феликс теперь свободен без каких-либо условий, так неудобно ограничивающих. Он мог учиться тому, чему хотел, выстраивать планы, как ему было удобно, брать ответственность за свои поступки, а не за решения родителей. Волнительно. Страшно. Интригующе.       В его комнате всегда стоял бардак: мятая постель, грязная посуда на пустых поверхностях, бумаги на столе, одежда, скинутая на единственный стул. Лишь потрепанный черный рюкзак всегда висел на ручке двери — хоть какая-то константа в хаосе. Ключи, кошелек, повербанк, шнур от телефона, наушники покоились в нем — с таким набором легко перемещаться по городу, за его пределы, не боясь. Возможно, Феликс давно подозревал, что не останется надолго после выпуска в родительском доме, как бы те не настаивали на своем.       Странно и забавно жить на протяжении девятнадцати лет в одном и том же месте, спать на одной и той же кровати, сидеть в одних и тех же стенах и терпеть липкое неприятное одиночество. Это не его место. Мебель должна быть ничем в квартире, но выходило наоборот, ведь ничем ощущал себя именно ее житель, чьи бессонницы мучали и до того напряженный организм. С каждым днем становилось тяжелее закрывать глаза на нелепость сознания, которое кричало бежать, заставляло ноги идти быстрее, надеясь не вернуться обратно. Вечером приходилось не только переступать через порог, но и через себя.       Рассказывать о своих переживаниях он мог свободно в любимой квартире Хенджина, внимательно слушавшего. Ему ли не знать о том, что переживает Феликс? Да, родители его поддерживали больше, поэтому сепарация прошла как по маслу, но никто не отменял страх неизвестности. Он усаживал Феликса к себе на диван, перебирал его волосы, проходил губами по затылку, стараясь успокоить. Тихо шептал о том, что произошло с ним за день: как потерялся в магазине косметики среди стеллажей, как на него смотрели консультантки, как он рассыпал все товары по пути, поскользнувшись на мокром полу. Хихиканье намекало, что постепенно Феликсу становилось лучше — он отвлекался, крепче цеплялся за одежду Хенджина и его взгляд, как ребенок. После они уходили на кухню, готовили фруктовый салат, заправляя клубничным йогуртом. Мысль о том, что пухлые губы становились вкуснее от него, возникала внезапно. Все, что связано с ним, успокаивало, завораживало.       — Что-то случилось? — обеспокоенный голос ударил куда-то под дых.       — Н-нет!.. — отлично, теперь щеки стали помидорами. Избежать расспросов удалось, но разочарованный вдох не прошел мимо слуха Феликса.       Многолетняя недосказанность давала о себе знать, от чего сердце ныло, ведь всегда предупреждало о будущих проблемах. Скрывать разрывающее изнутри желание касаться Хенджина было глупой идеей. Наблюдать с ним издалека, быть рядом, лишь бы не терять из виду. Есть его стряпню, чувствовать бархатистость кожи, по которой проходила каждое утро намыленная мочалка. Слушать нежный голос, глупое «ы» в собственном имени, ловить звонкий смех, от которого поднимались уголки губ. Это правильно мечтать о шелковистых смоляных волосах, часто собираемых в хвостик? Это нормально улетать из вселенной при виде того, как Хенджин наносил средства для ухода себе на лицо? Феликс просто любил чистоплотность, когда люди ухаживают за собой, но не до такой же степени.        — Кто мы друг для друга? — слова туго тянулись медом по ложке. Очередная ночевка. Очередной завтрак. Вот только небо было розовым, что несвойственно обычным рассветам. Видимо, тоже чувствует романтику в воздухе.       Вопрос был настолько же глупым, насколько правильным, особенно для этих двоих. Любили ли они друг друга? Еще как. Доверяют ли они друг другу? Без проблем. Тогда почему сейчас так неловко? Черт, да даже одноклассники никогда не дарили Феликсу валентинки, знали, что получат ничего, кроме скрытой агрессии высокого старшеклассника. Почему нельзя было выяснить все намного раньше, если и так все очевидно? Хенджин даже усмехнулся и наклонил голову в бок, лукаво исследуя карамельные глаза, в которых плескались теплота и смущение.       — Лучшие друзья, которые влюблены в друг друга уже более трех лет, — также шепотом, чтобы не испугать.       — М-Мы можем стать… нечто большим?..       — Да, — медленный кивок. Оба уставились друг на друга. Неловкий смех рассек тишину. Кажется, веснушки засияли на щеках, от счастья. Хенджин взял Феликса на руки и уткнулся тому в шею, оставляя россыпь поцелуев, продолжая тихо смеяться. — Ты слишком будешь кричать, если я предложу переехать к себе?       Проблема Феликса с домом пропала с приходом Хенджина. Его that boy'ем.