Мëрвые звезды

             — Концентрат… донорской крови. Двенадцать человек сдают кровь — и никого не надо убивать. Гемоглобин, конечно, ни при чем! Куда важнее эмоции, которые испытывает человек, сдавая кровь. Но ты и представить себе не можешь, сколько людей до смерти боятся, но все-таки идут к врачу, сдают кровь для родных. Мой личный рецепт… «пропись Саушкина». Только ее обычно называют «коктейль Саушкина». Наверняка в досье записано.       Он торжествующе смотрел на меня… и, наверное, никак не мог понять, почему же я не улыбаюсь. ///       Оля приходила в себя в ванной. Антон мог бы побыть рядом с ней, убедиться, что все точно в порядке, но Великая, должно быть, не нуждалась в его помощи. Да и едва ли в маленькой комнатушке с заржавевшей раковиной и старой ванной он действительно смог бы помочь.       Теперь, куда бы Антон не пошел, везде его преследовал запах мертвечины, впитывающийся, кажется, не только в одежду, но и в само нутро. Аромат не из приятных, забивающий легкие, не позволяющий дышать полной грудью.       Городецкий после прочистки желудка и освежающей воды в раковине на кухне пооткрывал все окна. Вызывая Гесера, он краем сознания цеплялся за звук льющейся из крана воды в ванной.       Свежий воздух проник в комнату, но лучше не стало.       Все-таки он оказался прав. Саушкин. Картинка в голове постепенно складывалась, а сердце чуяло скорую развязку сюжета. Только почему-то в данный момент на это было так плевать… Руки потянулись к сигаретам, но хлопая по пустым карманам, Антон вспомнил, что бросил.       Городецкий высунулся в окно, вздохнул полной грудью, даже чересчур, чувствуя, как обжигает легкие воздух.       Он не был тут сколько? Два года? Пять лет? Семь? С тех пор, как они со Светой переехали, он старался не вспоминать ни это место, ни эту квартиру. Слишком много было воспоминаний… которых не хотелось бы помнить.       Взгляд неосознанно упал на стол.       «Антон, смотри! Я могу обратиться летучей мышью!» — заявлял маленький вампир с восторгом, забираясь неуклюже на стол. «Смотри, я лечу!»       — Давно у меня не возникало желания материться, — хмуро пробормотала Оля, заходя на кухню и пристраиваясь к окну сбоку от Городецкого. Её нос был забавно сморщен, а лицо — мокрым, но хотя бы не таким бледным. Выглядела она получше, чем несколько минут назад.       Антон молча согласился, отошел в сторону. Запах мертвечины тут же ударил в нос, сгущаясь комом в горле.       — Ты куда? — спросила Оля, не оборачиваясь на него.       Городецкий пожал плечами, окидывая комнату взглядом.       — Пойду осмотрюсь получше, пока группа не приехала. Может, найду чего.       Оля не ответила.       Какое-то странное чувство теплилось на душе у Городецкого тревогой. То ли печаль, то ли… стыд.       Все в этом месте ему было так знакомо… а сейчас — одно пепелище он былых воспоминаний. Будто подменили декорации на их старые, поношенные версии. Теперь квартира не воспринималась уютной и просторной, где из старого магнитофона играли кассеты Шутов, из радио — Магомаев, а из комнаты младшего Саушкина — смех. Теперь это была высеревшая от отсутствия жизни квартира с полусотней трупов и рвотой на стене.       Дверь тихо скрипнула, и Антон, не помня себя, шагнул в темноту воспоминаний.       Костя лежал на кровати, пока Антон, закусив губу, перематывал кассету.       — Верни карандаш, — упрямо просил студент, стуча пальцами по блокноту. — Мне нужно написать кое-что.       — Мне тоже нужно! Я хочу ещё раз поставить эту песню.       — Во-первых, играть она будет уже в пятый раз, тебе не надоело? Во-вторых, возьми другой, если тебе так надо, тебе же ближе! А мне — мой верни.       — Ленивец, мог бы сам себе другой взять, — фыркнул Городецкий беззлобно, вставляя кассету в проигрыватель. Запустил карандашом в Костю, заходясь задорным смехом, когда тот угодил Саушкину по лбу. Костя обиженно засопел, потирая лоб ладонью. В следующее мгновение в лицо смеющегося Антона прилетела подушка.       Антон опустился на кровать во тьме комнаты. Включить свет не поднялась рука.       Все в этой, теперь маленькой для повзрослевшего Городецкого, комнате осталось таким… каким он все запомнил. А ещё, кажется, каким тут все запомнил и сам Костя в свой последний раз.       Светлый тяжело вздохнул, наполняя легкие пылью. Необъяснимая печаль давила на его плечи. ///       Антону хочется кричать, хочется взять Костю за плечи и трясти, пока тот не поймёт, какую глупость совершает. Это кажется таким простым — просто попросить остановится, просто взять за руку, просто сдать Фуаран Инквизиции и просто вернутся к тому, что было раньше. До смерти Визтеслава, до рокового Егора Мартынова, до работы в Дозоре. Почему-то это кажется таким доступным и простым — намного проще, чем горящие мертвым сиянием глаза напротив и протянутая в приглашении рука в купе поезда «Москва-Алматы».

«Послушай, остановись пока не поздно,

Я падаю вниз за тобой.»

      Морок не рассеивается, когда Антон медленно мотает головой, когда чужие глаза наливаются чужой кровью, когда Городецкий протягивает руку к водке, когда зубы крошатся во рту тупой, незаметной в моральной, болью.

«Туда, где светят твои мёртвые звёзды,

Ослепляя солнце…»

///        Антону кажется богохульством шариться в этом месте. В месте Кости. Он хотел бы просто посидеть и чисто по-светлому поненавидеть себя немного, посжирать себя всепоглощающим чувством вины и почувствовать тяжелый ком в груди, а после стряхнуть с себя слабость и выйти к Оле и Гесеру. Но рука сама потянулась к небольшому блокноту на столе.       Немного пыли, чуть больше царапин и трещин, чем раньше, — вот и все, что изменилось за годы студенчества и работы. Но почему-то Антон был уверен, что, когда он откроет первую страницу, он найдет потертую и корявую подпись «С днем рождения!» написанную его почерком, и снизу маленькую аккуратную приписку «Спасибо =)» карандашом, которым Косте когда-то прилетело в лоб.       Городецкий одним медленным движением пролистнул все страницы, глазами цепляясь за какие-то отдельные слова, схемы, физические и химические формулы, корявые рисунки и рожицы. Костя всегда думал схематично и быстро, держал в уме столько всего, но иногда забывал про самые простые вещи. Над подписью-поздравлением было стыдливое «Чтоб не забыл меня».       На последних страницах слов становилось все больше.       Последним написанным в блокноте были корявые строчки, будто написанные в поезде или спешке. ///

«Я сам себе придумал путь, расставил маяки,

Иду по узкой пустыне в толпе людской»

      Костя был уверен в себе. Не было смысла отступать теперь, когда за его спиной труп Инквизитора и греющая руки кожа старинной книги. Он все продумал и решил. Улыбался тихонько и печально, когда начали охоту на Фуараном, мысленно согреваясь и успокаиваясь лишь конечным результатом, который его ждет. Да и не только его. А пока… а пока следует искать похитителя книги вместе со всеми, пытаясь не сбиться и не сорваться с узкой тропы.

«И всё пытаюсь обмануть течение быстрой реки

Пока мой след не простынет, не ходи за мной…»

      Это было рискованно. Более того — это была самая безумная идея из всех возможных. Не было идеи более невероятной, чем превращение всех людей в Иных. А он собирался сделать это. Собирался повернуть реки вспять, собирался изменить ход времени и сделать другое, неподвластное трусу и глупцу, среднестатистическому Иному. Но он сможет.       Он — сможет. ///       Антон водил языком по выбитым передним зубам (точнее, по тому, что от них осталось), едва ли что-то ощущая кроме пустоты. Он что-то говорил Гесеру, говорил, лишь бы не слушать самого себя.       — Я убью Костю.       — Не так говоришь, дозорный.       Антон вздохнул, прикрыл глаза, чувствуя, как внутри что-то обрывается.

«Ты идешь по воде, знаю как, знаю где…

      — Я упокою вампира.

…а я следом по дну — я тону!»

///       Антон не стал оборачиваться на Ласа, зная, что увидит. Капельки пота на лице Кости блестели, словно ртуть.

«Остановись, пока не поздно»

      — Пойдем со мной, — просит он в последний раз.       Антон не меняется в лице, когда чувствует Силу, приближенную к абсолютной, внутри себя.

«Я падаю вниз, за тобой»

      Гесер говорит бить Белым Маревом. Завулон — Тенью Владык. Сердце говорит бить себя.

«Туда, где светят твои мёртвые звёзды»

      И он бьет. Только не так, как хотелось бы. Бьет столбом Силы, пропуская через себя, делая абсолютную защиту. И за этой защитой померкли даже звуки.

«Ослепляя солнце»

      Глаза Кости тускнеют, он поджимает губы в горькой обиде. Надевает шлем, и Антон едва ли может, хоть и хочет, рассмотреть чужие глаза.       Антон не слышит — разбирает. «Прощай».       Да, Костя. Прощай.

«Пустотой»

///

«Я распугал давно друзей, но мой спокоен взгляд

Свободный волк-одиночка к законам спиной»

      Костя знает — дороги назад нет. Нет и все тут. И на этой дороге он один, за спиной к тем, кто дорог ему, но исключительно им во благо. Он повернется обратно, как только все получится. А все обязательно получится. Ведь он уже на Байконуре, за его спиной — ученые, открывающие нужные ему данные. Осталось совсем немного и он сможет выдохнуть спокойно.       Сможет не держать лицо с Антоном, не притворяется, что его не бьет отказ сильнее, чем дрожь восторга.       Его очень ломало сдаться. Ломало так, как не ломало от вампирского голода. Ему хочется кинуться к Антону, к теплому и живому Антону, как в детстве, рассказать ему о том, что он умеет летать. Рассказать о том, что может сделать. Увидеть в глазах хоть мимолетную, но ласку и, может быть, даже гордость.       Гордость. Как хорошо звучит…       Но Костя не может поддаться голоду. Сначала надо сделать то, за что Антон смог бы им гордиться. То, из-за чего холод, что был холоднее самого морозного нутра трупа, что был холоднее, чем озноб, испытываемый Костей всю жизнь, в его глазах ушел бы навсегда. То, из-за чего Антон, может быть, даже обнял бы его.       Это сейчас Антону нельзя. Дозоры такая же средневековая вещь, как плахи и миф о том, что все рыжие — ведьмы. Но как только они станут не нужны…       Костя любил мечтать. Но сейчас было не время.       Награда рядом, и зачем отвлекаться на мечты, если ты вот-вот их осуществишь? А он осуществит. Он ни за что не отступится от своего. В том числе — ради своего Светлого. Он не забыл его.

«Мне надо сдать себя в музей и жить там, как экспонат,

Всё я сказал и — точка. Не ходи за мной…»

      Когда все закончится, а все закончится, он обязательно будет вспоминать это со смешанными чувствами. Он точно необычный вампир. И он старался для этого изо всех сил. Видя пренебрежение и скалясь в ответ, он все равно помогает миру разобраться в себе. Разве это не благородно? Разве это не прекрасно? Разве он не заслужил быть… признанным? ///

«Подобрать к тебе код, сделать наоборот,

Отключить от сети — не уйти!»

      Антон смотрел за тем, как Костя готовился прыгнуть в пустоту. Со своей абсолютной защитой, с Ласом за спиной и Великими снаружи. Он разгадал загадку первее, чем враг, но впервые не рад этому.       Он смотрел и не мог сдвинуться с места. Не мог сказать ни слова.       Смотрел, как друг детства обрекает себя на смерть, отключает навсегда от мира, но не мог уйти. И что более ужасное — позволял ему делать это. ///

«Послушай, остановись, пока не поздно,

Я падаю вниз за тобой»

      Антон стоял на площадке Байконура и смотрел в небо. Рядом тихонько стоял Лас.       Городецкий цеплялся глазами за каждое мерцание, пока наконец его не позвал Гесер. Смотреть, как гаснут звезды, всегда тяжело.

«Туда, где светят твои мёртвые звёзды»

      Костя был абсолютным нулем, абсолютной пустотой, в которую втекала абсолютная сила. Он был трупом, которого поддерживала чужая жизнь. Его глаза сияли, как звезды, но те были мертвыми.       Неважно, как сильно и ярко они светят, если они светят пустотой.

«Ослепляя солнце пустотой.»

/// «Смотри, я трансформируюсь! Я — ужасная летучая мышь! Я лечу! Я лечу!» Прощай. У тебя и впрямь получилось. Ты летишь. ///       — Мне очень хочется кого-нибудь убить, — процедил Гесер. — Желательно вампира. Но сгодится любой Темный.       — Так попробуй меня, — зевнул Завулон, садясь на диван.       Антон отстраненно стоял поодаль, смотрел в окно. Если бы сейчас по небу пролетела падающая звезда, он бы точно точно ушел в Сумрак. Небо не для нас. Нам не дано летать. И все, что мы можем, — это постараться не падать.       Но она не пролетела.       — Нашёл что-то? — спросила тихо Оля.       — Нет, — помотал головой Городецкий, переводя взгляд на Великих.       Антон не падал. Он медленно планировал, начиная с того самого рокового дня. И сейчас — тем более, ощущая в кармане джинсов чужой блокнот.       

«Стой! Стой! Стой!»