Шарф пропахший летом

27.11.2022.

Воскресение.

      Ровно двадцать дней со смерти. Когда Кнайф умер. Самоубийство для слабых? Может и так. Только этого идиота нашли в ванной со вскрытыми венами, в промежутке между пятью и шетью.       Хотя, казалось, что с ним всё хорошо. Что вообще послужило причиной? Ещё за месяц до инцидента он был обычным, как всегда мягкий, местами грубиян, человек, твердящий что-то про искусство, ведь на жизнь себе зарабатывал картинами. Любил рисовать. Но никто не мог подумать, что рисовать он может даже у себя на ногах лезвием, и ведь выходило красиво. Даже к рисунку на коже подходил ответственно: сначала наводил очертание карандашом, аккуратно, стараясь просчитать каждую мелочь, лишь после наводил очертание.       Но совсем резко стал замкнут. Будто исчез из чужих жизней. По утрам не появлялся на кухне, приходил к обеду и рыскал по ней в поисках чего-то съестного. Что было заметно, Кнайф ел всегда мало, а то и не ел вовсе, будто в этом не нуждался, а за пару недель до попытки начал едой будто напихиваться. Будто пытался что-то внутри забить. Дыру.       Любил пихать свои шутки куда не надо, за что часто был послан куда подальше. Без споров, изменения в его поведении заметили все, хоть и не предали значения. Наверное, к людям, которые пытались и раньше себя убить,нужно быть повнимательнее. Третья попытка оказалась удачной. О второй знал лишь один человек. О первой все молчали.       Есть ли самоубийство эгоистичным поступком? Ведь у него были и близкие друзья, знакомые люди, сложно было жить дальше с осознанием того, что кого-то тебе когда-то дорогого уже нет. С Клеви, может, они и с детства не особо ладили, но друг друга друзьями звали. Кидать расистские шуточки в его сторону Кнайф любил, за что получал либо книгой по голове, либо обиженный взгляд, а на ногах иногда оставались синяки, ростом негретёнок тоже не особо вымахал. Сколько бы он не доказывал, что просто смуглый, всё тщетно.       Но его больше нет. Никто с утра не подойдёт со словами "как погодка внизу", книгу тебе он не вернёт, да и лезвие тоже.       Сейчас Клеви ходил по берегу Дуная, реки, около которой в детстве он жил. И не он один. Осень, холодно.       На четырнадцатый день рождения сероволосый ему подарил шарф. Жёлтый шарф. День рождения у парня был летом и шарф в эту пору года смотрелся крайне нелепо, как подарок, но малого это ничуть не волновало. Ровно через тридцать девять дней произошла первая попытка самоубийства. Девятнадцатого сентября. В четырнадцать лет. Всегда был старше. Он хотел сбросится с пятнадцатого этажа, но его смогли отговорить его же друзья. Вообще, на себе Кнайф испытал, как легко подговорить человека на совершение самых ужасных вещей.       Только шарф стал напоминать август. И свитер с заплатками.       Старый синий свитер с заплатками. Его он отдал Клеви перед своей смертью, не задолго точно. Хотелось куда-то деть себя, и он отдал часть другу. В этом свитере остался он сам, часть его счастья, горя, страданий, гнева, обиды, уродства и прелести, одним словом – он сам. И его чувства. От того иногда кололо под сердцем, иногда чесались руки и шея, порой перед глазами что-то мелькало, а в ушах отдавался эхом гул китов.       И свитер был единственным, что согревало в эту осень. Такую уродливую и грязную, но в то же время прекрасную и чистую. Эта осень была слишком нереальной для сна, но и слишком настоящей для реальности, прямо как на картинах, что нашли в его комнате. Осень пахла августом.       Август начал преобретать синие оттенки.       Синий свитер.       Синий канцелярский нож.       Синий чехол от телефона.       Синий и сам телефон.       Синий Дунай.       Синие и киты были.       Только шарф жёлтый остался.       Жёлтый шарф в клеточку, что грел шею. Порой приходилось давить желание на нём повиснуть, но он грел.       И проходя по знакомым улицам ты вспоминаешь его смех. Время, когда он умел смеяться. Когда был ребёнком. Чёрный цвет его глаз был другой, в нём не видно зрачков, в нём лишь лето и детство.       Он кутался в свитер летом, всегда в один и тот же свитер с заплатками. Не потому что хотел спрятать красные полосы подальше от чужих взглядов, он мёрз среди августа.       Он твердил, что лишь твои руки могут его согреть.       Но рассвет. Ты стоишь сейчас здесь, запутавшийся, не знающий, в каком ты слою времени, ты потерялся в годах, часах, секундах, но рассвет отправляет тебя в нужное место.       Рассвет же твоего друга и забрал.       Его волосы были цвета рассвета. Так говорила Лампчка. Ты всегда говорил, что это бред полный, и волосы у него обычные, но сам знал, что она права.       И ты начал понимать слова Стёрки, на счёт времени. Август длился шесть лет, сто девять частей, год ровно, и может идёт до сех пор, а может закончился в начале июня.       И ты понимаешь, где кончается август.       Весь август уместился на твоей шее, в отрывке жёлтой ткани пропахшей летом.