ты дерьмовая звезда

      Конец.       Полный зал, крики, визги, вопли фанатов. Им это было неважно, просто плевать, ведь они стояли где-то за сценой; где-то там, где никто их не услышал бы, там, где не было ни единой души. Им была не важна эта какофония в зале, где их пока не было, где никто не знал, что вот: они были рядом, они были практически здесь.

«Je cherche celle qui serai la mienne…» «Я ищу того, кто будет моим…»

      Вот возьмём его, этого дрищавого и смазливого придурка — так его знали, так его будут знать, и так он войдёт в историю: он стоял, смотрел на парня перед с собой.       Его яркий взгляд, который не был похож на рубин, пускай и можно было его сравнить с этим драгоценным камнем, смотрел в его бездонные и уже давно мёртвые глаза. Этот взгляд, казавшийся таким пёстрым, таким ярким, был куда более тёплым и живым. Не такой, как его. Этот живой, настоящий, человеческий взгляд видел его гнилую душу.

«Еt comment faire pour la trouver?»

«И как его найти?»

      Этот взгляд, который нельзя было и близко сравнивать с рубином, ибо это уже чистое оскорбление. Да, камень драгоценный — но это слишком низко, так низко, что это сравнение считается оскорблением. Да, камень не живой, камень холодный, пускай и редкий, пускай и стоит баснословных денег. Человек перед ним куда более ценен его сердцу, нежели какой-то там «драгоценный» минерал. А взгляд — святыня.

«Parmi toutes ces conasses…»

«Среди всех этих кончей…»

      Он улыбался, он хихикал. Неизвестно, каковой была причина этих непонятных смешков и хихиканей: таких высоких и… печальных? Странных? Смех лился, он заливался и давился этим смехом: он тонул и утопал в нём.

«Laquelle serait capable de bien baiser?»

«Который мог бы хорошо поцеловать?»

— Нам скоро выходить на сцену, чего ты смеёшься? — спросил Казуха.       Тот, чей взгляд оценили куда дороже и драгоценней рубина.       Они стояли напротив; один смеялся, другой не понимал, почему тот смеялся.       «…» — Ну как тебе сказать… — всё ещё смеялся он, подняв лишь взгляд искоса.

«J'suis une star de merde.»

«Я дерьмовая звезда.»

— Прямо. — Казуха прислонился к стене, тихо вздохнув.

«Qui passe pas a la radio.»

«Кто не по радио.»

— Да, правда? Прям так? Думаешь, я тебе хоть что-то скажу? — смеялся он, вытирая капельку слезы с уголка глаза указательным пальцем.

«А mes concerts c’est l’enfer.»

«Мои концерты — ад.»

      Запах табака, запах дыма, свет подсветки, везде были лишь этот блеск, лишь сия яркость — ёбаная пёстрость сюрреализма, а в зале, казалось, царило полное мракобесие — грёбаный, мать твою, шум. Тут был лишь один шум, один визг! А он смеялся. А он всё смеялся, смеялся, хватаясь за живот — будто его в эту секунду разорвало бы, и тот бы умер, да, вот так: умер бы самой странной и жуткой смертью, пока он, идиот, всё хватался и хватался за эту никчёмную жизнь, всё держался, как за последнюю соломинку, которая его спасла бы (наверное), не разорвав и не вывернув все его внутренние органы наружу, с поломанными костями острых хрупких рёбер.

«Оn brûle les proprios.»

«Мы сжигаем владельцев.»

— Да, правда.

«Аucune chance de percer dans ces conditions.»

«Нет возможности прорваться в этих условиях.»

— Это наш последний концерт.

«Тout ce qu’il me reste, c’est vous, ma seule satisfaction.»

«Всё, что у меня осталось, это ты, моё единственное удовлетворение.»

— Это наша жизнь. — едва слышно прошептал Казуха.       Но Скарамуш всё слышал. Он всё прекрасно слышал.

***

      Несколькими часами ранее.       Грязь, мерзость, дрянь. Всё погано, всё отвратно: всё! Всё, начиная от музыки, что слышалась даже тут, в туалете, заканчивая нарисованными членами и кривыми надписями на стенах. Стоял смрад. Стоял самый настоящий смрад. Пахло сыростью, немытыми, грязными и обоссаными (буквально) туалетами. По всем углам валялись шприцы. Не трудно было догадаться, что в них было когда-то.       Дверь в туалет распахнулась. Сюда вошёл человек, лет, кажется… двадцати? Он был худощав, и совсем не высок; волосы спутанные, грязные. От него пахло перегаром, горькими сигаретами и резким мужским одеколоном.       Этот человек… нет, лучше назовём его юношей, ему больше подходит. Так вот, этот юноша резко метнулся к раковине. Его руки тряслись слегка, его тело же дрожало, он тяжело дышал. Этот юноша горько смеялся, ему было плохо. Смех — защитная реакция.       Он склонился над раковиной, опёрся руками о её край и просто… просто пытался свернуться, согнуться; он, юноша, пытался обернуться комочком, калачиком, как слепой котёнок; он хотел и желал уменьшиться, превратившись в маленького человека, размером в двенадцать дюймов: как Дюймовочка Ханса Кристина Андерсона. Может быть, тогда всё было бы иначе? А чёрт его знает.       Вода шумела из-под крана, руки мокрые, лицо тоже; всё херово. Чёрная тушь, чёрные тени, чёрная подводка — они потекли по щекам, скулам, подбородку; глупость. Глаза красные, вновь на мокром месте и от холодной воды, и от солёных слёз.       Взгляд свой он не видел в отражении зеркала; нет, он не был вампиром, нет, бред, вампиров не существует. Он не увидел себя, потому что это зеркало было ужасно грязным и разбитым, прямо, кажется, напополам. Прямо, кажется, как и его душа.       Ужасно…       Он вытер лицо, размазал то ли нарочно, то ли случайно собственной футболкой эту грязную чёрную краску; следы остались под глазами, на щеках, скулах, подбородке... Он мерзкий, отвратительный — то истина, считал он.       Этот юноша плеснул воду на зеркало, на грязное зеркало; он вытирал мокрое стекло той футболкой, которой он же и стирал свой макияж дерьмовой рок-звезды. На стекле же оставались следы, разводы грязной туши и всякой дряни — пускай сей юноша и лениво смыл последнюю, однако разводы всё равно появились на нём.       Он поднял взгляд: отражение было расколото пополам, а также было особо и не видно вовсе; юноша в зеркале был блёклым, размытым — то пятно подобия человеческого. Помимо того, только угольно-чёрные грязные волосы можно было заметить — он сказал бы: «Патлы». А ещё и его тёмную, ужасно грязную одежду, и то это — тоже пятно. Чёрная макушка, чёрная одежда, чёрт знает, кто в отражении — не видно; пятна. Просто пятна.       Пятна, расколотые кривой трещиной пополам, с мелкими ответвлениями, точно ветви дерева.       В зеркале не было видно его страха, его эмоций, его ужаса, его тревоги, беспокойства; не было видно желания в его глазах не причинить себе самому вред; не было видно слёз в уголках покрасневших от недосыпа глаз, не было заметно и того момента, как он закрыл ладонями лицо и упал на колени; просто пятна. Пятна подобия чего-то человеческого. — Ты что тут делаешь? Пойдём, у нас скоро выступление. — послышался этот ласковый голос за спиной.       Знакомьтесь: он — Казуха Каэдэхара, он же приторно-сладкий, такой скрипучий на зубах тростниковый сахар, он же этот сын маминой подруги, он же сыночка-корзиночка, и он же сам «ангелочек» в этой блядской рок-группе. Ну, по крайней мере, так его звали другие.       Но для него он всегда был лишь «съеби-блять-уже-из-моей-жизни-ты-мне-не-поможешь-никогда-и-впредь». —… — Поднимайся.       Тут же повисла мёртвая тишина; лишь вода капала из-под крана, так: кап… кап… кап…       В ответ тот лишь шмыгнул носом, смотря в пустоту; он не удосужился посмотреть на него, да и право было слово: нахер надо. Казуха Каэдэхара же хороший человек, ну, «хороший», как он думал. «Правильный» такой, вечно спасающий других, тот, кто о себе забывает вечно. Он же просто случайно попался ему под руку, ну он, кого Казуха Каэдэхара, сука, по кусочкам из осколочков разбитых заново собирал.       Вот только ему, Скарамушу, это не нужно было от слова совсем. Не соберёт он его. — Пойдём. — Казуха присел на корточки и просто посмотрел на его Скарамуша, не говоря больше ни слова, не делая ничего. — Нахуя? — хрипло сказал он. — Ответь мне, милый Казуха, нахуя? — Потому что нам надо.       Нет, не думайте, Казуха уже тогда привык к такому тону. Привык к такому обращению. Он был светлой души человек от рождения — всё было нормально. Нет, не врал, это была обыденность.       Как и бесконечные споры, разногласия, как и частые драки, как и секс после них, как и трава после секса, как и алкоголь после вечеринок и концертов, как и кофе по утрам, как и наркотики, дурманящие сознание его человека.       Обыденность. Рутина. Повседневщина. — Уйди. — надломленным голосом попросил он.       «Ты вечно у меня перед глазами. Ты вечно строишь из себя праведника. Мне мерзко, мне противно с тебя. Мне противно, что ты лучше меня, мне противно, что ты помогаешь мне. Ты не выходишь у меня из головы. Ни дня без тебя, ни ночи, ни часа, ни минуты.» — Что случилось? — шептал Казуха успокаивающим тоном; пусть выскажется, если гордость позволит.       Он бы хотел его коснуться, но тот дёрнется, обнимет свои плечи, закроется. Он бы хотел его обнять, но Скарамуш будет царапать уже его плечи и стучать по спине. Он бы хотел его поцеловать в щёку, чтобы тот понял, что он не один, но Скарамуш даст пощёчину да накажет уйти.       Они же это проходили.       «Да, блять, действительно, Казуха Каэдэхара, что случилось? М?» — Мне сказать, что это ты? — он наигранно-язвительно усмехнулся; Казуха понял: маска. — Оу, а может быть мне стоит упомянуть о… тебе? — Казуха услышал то, как дрожал его голос. — Или… ах, да… — Скарамуш повернулся к нему, тот увидел его взгляд; страшно. — милый, блять, Казуха, это всё ты.       Да, взгляд; разбитый, отчаявшийся, убитый горем. Казуха не мог вымолвить ни слова — ступор, не столько от слёз, сколько от взгляда. А там боль, страх. А там растерянность, горечь. — А что ты так… что ты сразу замолчал? — он схватил его за подбородок рукой; вот так, резко, сильно. — Где твоё: «Ой, а что я тебе сделал? Извини, я был не прав. Прости, прости, прости»? Где твои бесконечные извинения и унижения себя?       Да, Казуха замолчал. Замолчал просто потому, что мог лишь молчать. Всегда же молчал — слова лишнего не скажет, просто не посмеет; человек такой, воспитали так, таким суждено ему было быть всегда и в жизни, и впредь навеки до самой смерти. Наверное, он не хотел разрушать праведный образ. А быть может, потому, что думал о том, что молчание — выход. Хотя, он, наверное, просто боялся его.       А голос у Скарамуша дрожащий, больной, надломленный. Что во взгляде, что в голосе — чистый страх, настоящая боль. «Казуха, ты его не спасёшь» — прошепчет ему на ухо внутренний голос, сам же он скажет своему трезвому сознанию заткнуться. — Ты же любишь унижаться. Я знаю это лучше кого бы то ни было. — Скарамуш призадумался на секунду, не отводя взгляд; утопай в его разбитом взгляде, мёрзни в его холоде омута. — Хотя, наш продюссер, наверное, знает об этом лучше меня… — на его лице блеснула гадкая улыбка. — Теперь уже ты не молчи, не смей молчать… лучше скажи, что ты думаешь об этом. Кончай строить праведника, тебе не идёт этот образ. — Чего ты хочешь? — тихо сказал он.       Нет, не отведёт взгляд, не сейчас; нельзя, опасно — не смей, не посмеет. — Тебя? — он дёрнул рукой, повернув его лицо в сторону, смотря из-под своих дрожащих ресниц на него в ракурсе, близкому к профилю. — А что, не дашь? Личико ведь, вроде как, симпатичное… — он рассмеялся, проведя носом по его скуле, — я же знаю, дашь, не раз же проходили это.       Молчи, молчи, молчи, не смей что-то говорить.       Скарамуш — это боль, это бесконечная боль. Это — унижение, это — катастрофа; он — это мокрый кашель в горле, он — это раковая опухоль, которая перепрограммирует организм, настраивая против тебя. Он — это яд, яд который бежит по крови, вместо крепкого виски. Он — это страдание, он — это мученичество, чистое, но не христово, настоящее, но более тяжёлое.       Он — это кэмел компакт руби, который поначалу кажется сладким из-за лопнутой кнопки, но потом чувствуется таким же горьким, как и все остальные сигареты.       Он — это зависимость, как от препаратов, которые он употребляет с ним вместе, так, на пару.       Тут больше не про любовь его, Казухи, тут больше про зависимость им, Скарамушем. Казуха не мог дышать без него, не мог существовать без него уже на физическом уровне; не мог, просто не мог. То потому, что без него Казуха долго не протянет, вот так, просто довольно: сгниёт легко и быстро. Но и со Скарамушем также, вот только менее болезненно. Хотя... также. Вот только без него, он бы выздоровел быстрее, а с ним, это будет медленнее, если вообще возможно. Казуха понял это недавно, кажется. Наверное, неделю, а может и полторы назад. Или больше: месяц, два... Он не считал, потерял ход времени, а потому чёрт его знает...       С ним было плохо, как с сигаретами и препаратами, с ним было плохо, как с нейролептиками и антидепрессантами, с ним было плохо, как с алкоголем и транквилизаторами; с ним было просто невыносимо хуёво, но и жизнь без него казалась абсолютно невозможной.       Его было невозможно касаться, так как держал страх получить недовольный взгляд и холод в ответ, однако хотелось, хотелось, хотелось коснуться этих щёк, ощутить это тепло его живого тела, нет ты не был бесчувственной куклой, как ты говорил. — Чего молчишь? — спросил едва слышно Скарамуш. — Ты бы хотел трахаться здесь? — А ты нет? — едко прыснул он, словно проливая йод на открытую рану. — Тебя не остановит моё несогласие, — он отвёл от него взгляд; зря ты так сделал, — оно тебя никогда не останавливало. Ты всегда делал то, что хотел ты. — Казуха сказал это полушёпотом.       Скарамуш резко притянул его к себе, также держа его за подбородок; да, грубость, резкость — всё это то, что было с ними с самого начала… Ах, да, ещё и блядская боль. «Блядская» — именно так. Не сладкая, не горькая — просто блядская. — Не смей отводить взгляд, — он сказал это так, словно хотел, чтобы его Казуха видел этот неживой, точно искусственный взгляд, — я сказал: не смей отводить взгляд.       Резким, грубым движением он повернул его к себе: анфас, смотри, утопай во взгляде, полном боли.       На лице Казухи отразилась гримаса некоего сожаления, снова лёгкое разочарование, а у Скарамуша… о, так там читалось лишь чистое наслаждение чужой болью. Ему нравилось такое. Всегда. Точнее, как обычно. Улыбка, глупенькая, кривая, такая отвратительная, но сладко-ядовитая. Впрочем, тут только так, никак иначе. — Страшно? — Мы это проходили. — Вставай. — Зачем?       Скарамуш прыснул, усмехнулся, издал смешок, сказав лишь: — Трахаться собираешься? — Ясно. — лишь то было ему ответом.       Казуха не сводил взгляд, так ему наказали; пойти против — он, вроде как, не самоубийца. Может быть, когда-то там, в прошлом, а может и сейчас, у него были мысли на задворках сознания под семью замками, но вряд ли, всё же вряд ли. А хотя этого Казуху Каэдэхару не знает никто. Ни чёрт, ни сам Казуха Каэдэхара. — Вставай.       Он же покорный. Он же ангелочек. Он же святоша. Вроде как. Но он, Казуха, мать твою, Каэдэхара, таков в его глазах. Всё сделает, что у него не попроси, всегда поможет, в какой час ему не позвони и каким: пьяным или трезвым в час ночи, плачущим или смеющимся в три дня, ему плевать — прибежит. Лишь бы с собой не оставаться.       И вот сейчас, да, он снова сделал то, что у него попросили. — У тебя что? Заначка где-то в этом толкане? — со вздохом и странной, натянутой усмешкой спросил он. — Хах, умница, как понял? — Ты не ебёшься без экстази.       То факт: они не спали не по пьяни. Они не спали без наркоты. Они не трахались по-нормальному. Никогда за эти полтора года у них что-то было по-нормальному, «как у людей», если это определять так. У них всегда было что-то, но точно это что-то было тем, что выходит из понятия «нормального» у людей обычных.       Один делал просто то, что ему сказали, другой же искал каплю кайфа. А, быть может, радости. Впрочем, это одно и тоже.       Скарамуш поднялся, прямо посмотрел Казухе в глаза: они были одного роста, одного телосложения. Но они были совершенно разными, пускай на первый взгляд могло бы показаться, что они одинаковы — нет, совсем, нет, никогда. Казуха хороший, мягкий; Скарамуш сказал бы: «Изнеженный». Второй же плохой, жёсткий; Казуха сказал бы… да он ничего не сказал бы. Хотя, наверно, назвал бы его просто потерянным щенком. Или ребёнком. Что щенок, что ребёнок — оба сравнения ему подошли бы замечательно.       Казуха не отводил взгляд, сейчас не отвёл бы. Скарамуш усмехнулся, снова криво, так жалко, глупо, натянуто; с ним нет человеческой естественности: его естественность натянута. Искренность ложна; секс же — грёбаный рефлекс.       Он толкнул его плечом к стене, к грязной изрисованной маркерами плитке; он посмотрел в живые красные-красные радужки глаз: сравнил бы с рябиной. Сколько строк он посвятил этим глазам? А сколько его губам, этим сладким, мягким? Вот опять, вкус этой сахарной сладости на губах, вот опять его, Скарамуша, горечь табака. Винстон? Наверное, ментол с кнопкой. «Гадость» — сказал бы Казуха.       Но он не скажет. Не обидит. Не заденет. Не уколит. Никогда в этой жизни. У него есть якорь — его так называемая «праведность». Нет, не она — слабость.       Слабость — якорь. Последний раз.       Скарамуш целует рвано, грубо, смазано. Казуха не скажет, что ему не нравится. Казуха не скажет, что боится, что не любит, когда он его касается так, когда обнимает так резко, неряшливо, он не скажет: оттуда боль. Он молчал, молчит, а будет ли — вопрос времени, которое на исходе. Пара песчинок — время в песочных часах истечёт. «Тихо».       Казуха не делал ничего: он не отвечал на поцелуй и даже не касался его; он просто вжимался в стену. Можно было сказать, что он не находил себе места… хотя, от части, это так и было, однако он просто разрешал ему собой пользоваться, вот так — столько, сколько Скарамушу надо было; хочешь — пожалуйста, забирай хоть всё.       А время течёт, а терпенье отнюдь не бесконечно.       Скарамуш дышал рвано, он касался его то тут, то там: то по шее рукой проведёт, поцарапает ногтями, то под рубашку красную клетчатую залезет, а там тепло, давай рёбра царапать, оставляя красные полосы, а царапал он до капелек крови — боль, боль, боль.       Боль — это норма, боль — это истина, боль — это правило. Боль для них естественно постижима.       Боль, так сказать, их стандарт.       Укусы до синяков, сто плюс один засос на шее или плече — база, основа, та же норма. Скарамуш точно ниже спуститься, как всегда. Либо его, Казуху, поставит. Но перед этим толкнёт в кабинку, закроет замочек, достанет таблетки — наркотик. — Как хочешь? — тихо спросил Скарамуш, поджигая сигарету, тряся перед глазами пакетиком с экстази. — Я думал это у тебя спросить. — тихо ответил он, когда ему в губы он выдохнул дым.       Ещё одна норма — курить рот в рот. В народе, вроде, это называется «цыганочкой», а ещё «французской проституткой». Скарамуш это называл последним, Казуха первым.       Но они всегда курили так.       Скарамуш присел на крышку унитаза, посмотрел вверх, на склонившегося над ним Казуху, снова криво улыбнулся, снова потянулся, выдохнув в губы дым — как в первый раз, так прошёл их первый поцелуй, так они снова целовались; он приобнял Казуху за талию, притянул к себе, а губы у Скарамуша мягкие, но холодные, у Казухи наоборот — обветренные, обкусанные, но те куда мягче и теплее, чем у него. Казуха до сих пор помнит тот поцелуй, ну тот, когда они целовались, сидя на спинке какой-то лавочки, не пойми где. Казуха не скажет, что его иногда передёргивает от тех воспоминаний.       Казуха не скажет, что ему понравилось с ним целоваться тогда, Казуха не скажет, что прекрасно помнит тот поцелуй, Казуха не скажет, что помнит редкую сладость его губ, Казуха не скажет, что тот поцелуй был его первым поцелуем. Казуха будет молчать.       Скарамуш бросил окурок на кафель, в лужу от потёкшего унитаза, он держал в зубах таблетку; Казуха, ты прекрасно знаешь, что делать.       Казуха наклонился ближе, он наклонился ближе, кусая таблетку. Ещё одно правило: наркотик на пополам.       А затем поцелуй. Ещё один. Ещё один. Потом ещё один. И ещё. И вот снова. Скарамуш сам целовал его, опуская того ниже, он сам вёл, как всегда впрочем, он давил на плечи. Да, Казуха, встань на колени. — Умница. Хороший мальчик. Молодец. — его въебало, а слова — рефлекс.       Размазанный, пьяный… ему было плевать на всех и вся, кроме своего стояка и удовольствия, он не заботился ни о ком и ни о чём. Он взрослый ребёнок: дай лишь удовольствие и игрушки. Но удовольствие не детское: нет, не радость от мороженого, не счастье от мультфильмов по телевизору, а секс, алкоголь и сигареты. Игрушки тоже не детские: нет, не машинки — таблетки, наркотики, нет, не железная дорога, а чувства его человека.       Его человека.Человека, который был готов принести мир к его ногам.       Казуха мягкий, нежный, даже под наркотой. Но он пытался не показывать своих самых настоящих чувств, он пытался, старался, однако-ж… нет… он показывал все свои искренние чувства в нежных прикосновениях, красных щеках от похвалы, мягких, лёгких ответах на поцелуи, даже сам тянулся, сам целовал, прикасался к шее тепло и нежно, а ещё игрался с прядками волос у лица. А смотрел так добро, любяще.       Даже если бы Скарамуш его растоптал окончательно, даже если бы он стянул с него кожу, сделав коврик в прихожей, о который бы он вытирал ноги, даже если бы он стёр его кости в порошок, даже если бы он выпотрошил его внутренние органы, даже если бы он вырвал его сердце и сжал в руках так, что оно бы лопнуло, то…       Казуха бы прибежал к нему.       Казуха бы его продолжил любить.       Казуха бы сам попросил в таком случае самое искреннее прощение.       Нет, нет, Скарамуш ни в чём не виноват. Виноват лишь он один — Казуха. Он всему вина.       В его груди цвела любовь. Искренняя, чистая любовь. Нежная, подогретая на медленном огне, словно молоко для человека с больным горлом.       Он такой человек. В его сердце просто слишком много любви. Пускай об этом он не скажет.       Всё равно его действия, его невыносимые действия для Скарамуша, будут искренними, такими светлыми-светлыми, точно ангельский поцелуй в лоб.       Но сейчас Казуха целовал ниже: целовал скулы, шею, ключицы. Он поднял футболку — прошёлся по груди, провёл пальцами. Целовал, целовал, целовал. Целовал каждый участок его хилого тела, целовал каждый миллиметр.       Язык, на котором говорит он, является нежностью. Казуха — синоним нежности. Казуха и есть эта нежность.       Даже когда его взяли за волосы, оттянули столь резко и грубо, он всё равно смотрел так… мягко… что Скарамушу стало в одну секунду и так мерзко, и так приятно.       Мерзко от того, что Казуха хороший и приятно от того, что Казуха настолько хороший.       С ним. И только с ним.       Он знал как Казуха его любил. Он не был глупым, нет ничуть. Скарамуш знал, что был готов для него сделать Казуха, он знал, что Казуха сделает ради его любви.       «Любви».       Нет, в Скарамуше её не было, нет и не будет. От слова совсем. По крайней мере Скарамуш так думал.       Может быть, она где-то там была и есть. Может быть, его любовь все ещё так больно цветёт в его сердце, что ранит то. Точно корни дерева: они растут, медленно-медленно, эти тонкие веточки корневой системы прорастают в его сердце, медленно убивая то.       Кажется, есть люди которых любовь может лишь убивать. Такие люди любить не могут, ибо их любовь не является любовью. Их любовь — зависимость. — Ты чего так смотришь? — шепнул Скарамуш.       Казуха не слышал этих слов. Он просто смотрел в его глаза, в его тёмные, мёртвые фиолетовые радужки глаз: Казуха смотрел, не желая узнавать правду, Казуха забывался в этих глазах и своих мыслях: «Люблю? Люблю. Люблю, люблю, люблю. Люблю…»       Казуха тянулся руками к любимому лицу, Казуха смотрел в эти глаза, Казуха целовал эти губы, эти холодные, но такие мягкие губы; нет, молчи, ни сейчас, ни завтра, ни потом, никогда.       Нет, не отрывайся, целуй — так, лишь так и только, лишь вот так, так, так.       Он мягко обнимал, притягивал к себе, он не хотел отрываться, дай только поцеловать, дай только прижаться к этому телу, дай лишь показать эту любовь. Да, пожалуйста, не отрывайся.       Любовь — это вещь страшная. Любовь без границ может разрушить и собрать не только человека, но и мир. Вот так: уничтожить и собрать эти разбитые стёклышки в шар — Землю, этот блядский мир.       А там всё циклично, «по правилам» скажем-с.       И всё же Скарамуш наклонил Казуху ниже, и тот начинал мягко и нежно проводить руками по его бёдрам, тянулся вверх, только туда, за очередным поцелуем, но Скарамуш отрывался, не до этого ему сейчас — успокой зверя внутри него, усмири этого демона. — Успокойся, сделай то, что должен. — сказал Скарамуш тихо, но прерывисто. — Я не хочу. Я хочу… я хочу тебя целовать… — прошептал Казуха в его губы, снова одарив те мягким поцелуем. — Мне плевать, что хочешь ты, — выпалил он, опустив его вниз, — я хочу, чтобы ты сделал то, что должен.       А Казуха что? А Казуха сделал.       Он знал изгибы его тела, он знал его всего и полностью: он прекрасно знал, как ему нравилось то, как он прикасался так и вот так, а ещё так. Казуха знал, как отражалось в нём наслаждение.       Скарамуш притянул Казуху к себе, так, за волосы. Кажется, он звал его по имени, когда он доставлял ему удовольствие.       Его пальцы запутались у Казухи в волосах, в этих пепельно-белых прядях, которые он убирал с его лица. Нечто нарастало у него в груди, биение крови шло в такт движением его рук и рта. «Не останавливайся, умница», — сказал Скарамуш.       Однако Казуха даже и не думал. Нет ничуть: его действия становились не только мягче, нежнее, но и быстрее. Чувство возбуждения росло до тех пор, пока из груди Скарамуша не вырвался хриплый и прерывистый стон. Он стонал так мягко, что даже и не скажешь, что стоны эти принадлежали именно ему.       Но. это же было не по-настоящему, в этом вина алкоголя и экстази в крови. А ещё скрытых желаний. Скрытых, таких неправильных.       Нет, не до сожалений им. Не сейчас. Песчинки в песочных часах ещё не до конца упали вниз, к остальным.       Чувства обострились безумно сильно: всё было таким… таким неважным для Скарамуша, кроме… кроме него, да.       Всё. Это «всё» казалось таким безумным и ярким. Что-то вдруг разверзлось внутри него, от чего он, выгнувшись, прижал Казуху чуть ближе к себе.       Лёгкие смешки, громкие стоны вырывались из его груди, когда тело пробивало колкой дрожью, точно сотни маленьких-маленьких иголочек кололи его кожу. Нет, Скарамуш не соврёт, сказав, что ему нравится этот фейерверк удовольствия.       Он вскрикнул, оттянув довольно-таки сильно Казуху назад, за волосы, а потом…       Кончил ему на лицо.       Казуха лишь посмотрел на него исподлобья своими ангельски-красными глазами, мягко улыбнулся, кротко хихикнул, так, мелко, мягко, совсем легко; Скарамуш же закинул голову назад, глотая воздух. — Хэй, дай-ка, — он потянулся к нему взяв за подбородок. — Хороший мальчик.       И в миг Казуха утонул в его поцелуе. В этом жесте читалось одно: «Люблю, чёрт возьми». Скарамуш не пришёл пока ещё в себя, нет — его тело всё ещё подрагивало, ощущения казались слишком яркими, просто до безумия. Из груди вырывались тихие стоны… Хочется к Скарамушу, коснуться его, прижать чуть ближе… О, мать твою…       Стук в дверь. — Хорош трахаться, дайте поссать. — сказал какой-то незнакомый голос за кабинкой.       Скарамуш усмехнулся в поцелуй, потом оторвался от губ Казухи; какое предательство… Он, опираясь руками о его бёдра, мягко приобнял его тело, пока не услышал: — Выйди нахуй отсюда! Иди нассы в чай своей мамке!

***

      После конца. — Почему ты всё ещё так холоден? — Казуха посмотрел на него снизу вверх, уставшим взглядом.       Он не сказал, что ему было настолько больно. Его боль отражалась не только в потерянном взгляде, не только в словах, но и в тоне, в этом надломленном голосе. — Да, я знаю, что ты терпеть меня не можешь, но скажи прямо уже, не играйся с моими чувствами. — его взгляд был прикован ко взгляду чужих мёртвых глаз. — Пожалуйста.       А Скарамуш боялся его. Боялся, когда Казуха вот так говорил. Он слышал нечто похоже по отношению к другим, но тот никогда не заводил такие разговоры с ним. И Скарамуш всегда боялся, когда видел Казуху настолько... задумывшимся в чём-то, пускай это было крайне редко, но... он понимал, что если к этому приведёт, то останется отпечаток. — Почему ты так заговорил, и после конца? — Скарамуш усмехнулся, не удостоив Казузу, убравшего руки в карманы осенней куртки, и взгляда. — Это издевательство. — тихо сказал он, когда поджёг сигарету чёрной зажигалкой с неоново-розовой кнопкой.       Он сделал долгую затяжку, прикрыв глаза, а после, выдохнув дым, снова посмотрел на Скарамуша, который поднял взгляд на ночное небо.       Казуха тоже посмотрел вверх. И всё же, вдали от города, по крайней мере не в мегаполисе, а тут, в небольшом городке, звёзды казались ярче. Это не Нью-Йорк, это не Калифорния, это не Вашингтон. Это город, на границе с Канадой. Он куда меньше них.       В небе виднелась почти полная луна, а ещё... а ещё точки-звёздочки. И тёмные облака, которые подсвечивались лунным светом, под которыми пролетал самолёт; ясно было по движущимся цветным огонькам.       Казуха тихонько цокнул, зажав сигарету в зубах. На его цок, Скарамуш обернулся, а потом ему в руки прилетела пачка красного чапмана с зажигалкой. Казуха только это и курил:  «Сладкую дрянь» — как скажет Скарамуш.       Он поджёг сигарету, а на губах он почувствовал эту сладость фильтра. Таков вкус поцелуев Казухи, который он больше не попробует и впредь никогда. Он понимал это, но не хотел верить.       Да, это последняя сладкая сигарета, которую выкурит он с ним, так думал Скарамуш. И всё же, для уверенности в своей догадке, он решил уточнить: — «Это?» — и сделал долгую затяжку, отдав пачку с зажигалкой. — Отношения. С тобой. — Казуха закинул голову, выдохнув тёплый дым.       Он казался жалким, он казался измученным и уставшим, но пока это — не конец, это — начало конца. Или середина. Или, вот-вот, развязка, почти... почти конец. Казуха не понимал, однако он и не хотел понимать.       Еле стоя на ногах, он сделал шаг назад от Скарамуша, прислонившись к стене спиной. Расстояние до этого к нему было близким, вполне близким, но не совсем нормальным для них. Всегда они стояли друг с другом, ни на шаг не отходя, а вот сейчас...       Сейчас, если бы Казуха протянул к нему руку, до груди Скарамуша оставалось бы несколько сантиметров. Но в этих сантиметрах была бы целая бесконечность.       И, блять, сейчас... сейчас он лишь увеличил это расстояние. — Пожалуйста... пойми... — он говорил тихо, он пытался сосредоточиться, чтобы сказать это чётко и внятно, но голос его дрожал, — я... я... я не мягкая игрушка в твоих руках... Нет, я не... я не игрушка, которую ты можешь кидать в стену... — Казуха сделал глубокий вдох, а на выдохе произнёс лишь одно чёткое, — я живой человек. — Ты хочешь взять перерыв? — тихо спросил Скарамуш, спокойно смотря на него, однако в глазах его отражалась настоящая боль, боль, которую он ощутил снова.       Он сделал затяжку и, отвернувшись вновь, выдохнул в ночное прохладное небо. Ему на нос упала снежка, а потом вмиг растаяла. — Нет... ты... ох, прости... прости... — Казуха нервно улыбнулся краешком губ, так, на долю секунды.       Он закрыл лицо руками, снял сумку с бас-гитарой с плеча, а спустившись вниз, сев на мокрый холодный асфальт, прислонился спиной к стене. Ему правда тяжело и плохо. Плохо? Ну, объективно, ему не плохо, а хуёво. — Я... блять... — Казуха сделал вновь очередную затяжку, кладя руку с тонкой сигаретой в пальцах на колено, — я устал чувствовать себя... убитым рядом с тобой. — Проблема во мне? — тихо спрашивает тот дрожащим голосом. — В нас. — Казуха кусает свои губы. — В тебе.       В чём была его проблема? Что он не так делал? Был слишком искренним рядом с ним? Был слишком хорошим? Был человечным по отношению к нему, который в свою очередь обращался с ним, как с игрушкой?       Но Казуха принял обвинение, ссылаясь на то, что он был недостаточно хорошим. — Ты тоже не хочешь это продолжать? — Казуха поднял взгляд на него, пытаясь поймать эти напуганные, убегающие глаза. — ...       И снова это молчание. Молчание, но уже не его, Казухи, а Скарамуша. — Ты тоже не хочешь это продолжать? — Казуха делает ещё одну затяжку, а потом...       А потом на его губах расцвела такая натянутая, такая горькая, такая страшная улыбка, к которой он поднёс сигарету, для очередной затяжки.       Нет, нет, нет... Это от того, что ему больно. Ему правда было очень больно. Он просто понял, что был глуп, что был чертовски слеп... Что был... Он понял, что был слишком доверчивым.       Он понял, что полюбил человека, который видел в нём лишь вещь. — Забудь, — с горьким смешком ответил Казуха, — всё в порядке. — он потушил окурок об асфальт и выбросил его.       Нет, милый Казуха, ничего не в порядке.       Казуха резко поднялся на ватных ногах, он поднял своё уставшее и измученное тело. Он встал вплотную к нему, заметив снежинки в его тёмных волосах.       Сейчас он не потрепал бы его по волосам, не стряхнул бы снежинки эти. Сейчас он не поцеловал бы его в нос, не обнял бы так крепко.       «Как раньше». — Окружающие чувствуют ту боль, которую ты им причиняешь, — улыбка не сходила с его губ, однако он говорил спокойно, без печали, без осуждения, так, просто, лишь поймав его взгляд.       Казуха смотрел на него пристально, но было в том взгляде то, что не отразилось в словах.       Разочарование. Сожаление. Осуждение. Боль. Печаль. Страх. Негодование. Жалость. Облегчение.       Спектр чувств, множество не показанных эмоций, невысказанных слов, которые Казуха таил на протяжении всего этого времени, которое провёл с ним. Это правда больно. Почему он не говорил? — Почему ты не говорил? — едва слышно произнёс Скарамуш.       Нет, сейчас он не отводил взгляда, сейчас он не хотел отводить взгляд. Сейчас он хотел лишь дать ответ себе на вопрос: «Что ты ещё таил в себе?» — Ты не спрашивал. И не слышал. — Казухе холодно.       Но этого он не скажет. — Мы не слышали. — быстро сказал Скарамуш. — Как знаешь. — Казуха сказал это равнодушно.       Равнодушно. Так, как он не говорил никогда. — Может... Может мы начнём сначала?       В глазах Скарамуша всё же таилась искра надежды, слабой, но надежды. Ему показалось, что он очутился в детской сказке, где надежда и вера, помогает справиться со всем злом. Он хотел бы в это верить. Он хотел бы цепляться за неё до последнего. — Нет. — чётко произнёс Казуха.       В его глазах не отражались новые эмоции, там было только то, что Скарамуш уже видел. Казуха окунул Скарамуша в жестокую реальность: это не детские сказки.       Казуха мягко коснулся его плеча, опустив взгляд: — Нет.