Глубокая метафора

      Изольда Юрьевна поправила костюм. Всё сидело на ней идеально: и модные широкие брюки, и пиджачок, и рубашка, и даже очки. Очки придавали образу особую гармонию. Без очков Изольда Юрьевна не была похожа на Джона Леннона и Йоко Оно одновременно. А так не годилось. — Роб, скорее! Алекс! У тебя в восемь репетитор по истории, не забудь!       «Да, Иза» и «Да, мама», — донеслось из разных концов квартиры. Роберт Михайлович тут же вынырнул из уборной, держа в руках телефон. Он был тоже немного похож на Джона Леннона — в основном бородой и бурной молодостью. Очки на нём были уже не круглые, а прямоугольные, но, в общем, это было несущественно. Пиджак, в отличие от пиджачка жены, был единственной данью деловому стилю на худом, изношенном теле. — Мы ушли! — Изольда Юрьевна завозилась в прихожей, обувая ботинки. — И не приглашай сюда своего Пашу! После него… — дама осеклась: последний разговор о Паше вызвал нешуточный скандал — обычно молчаливый сын не пожелал слышать ничего дурного о друге. — В общем, не приглашай!       После ухода родителей в театр Александр вздохнул свободнее. Никто не будет его пилить, мол, нормальные дети чем-то (современным!) интересуются, чего-то (возвышенного!) хотят, а ты… Не будут презрительно хмыкать, видя сквозь дверной проём авиамодели на полочках. Правда, мама вроде и была рада, что Алекс «не сидит в этих мерзких играх, где одно быдло», но её неизменно раздражали клей и детали в неожиданных местах. Алекс честно пытался содержать всё в порядке, но ехидный мусор будто сам злорадно лез под руки или под ноги родителям.       Он окинул взглядом довольного жизнью человека полки с выстроенными в шеренги самолётиками. Рука потянулась к смартфону. Через пятнадцать минут Пашка и бутылка колы стояли в дверях с виноватым видом. Пашка мямлил: — У моих какие-то гости, мать их… с батиной работы… нефиг там делать… А твоя мама ругаться не будет? — Похер, — махнул рукой молодой хозяин, — она всегда ругается… Ты только не кидай всё под ноги. — Да чё я, дурак, что ли, — подозрительно шустро буркнул Паша, проходя мыть руки. — А где Изольда Юрьна с Роберт Михалычем? Надолго? — Там какая-то, — Алекс закатил глаза, — модная постановка. Современная трактовка… — Это когда кто-то срёт на сцене? — оживился Пашка. — Типа того, — хмыкнул Алекс. — Но мы с тобой ещё не доросли до понимания этой глубокой метафоры… — Ладно, давай чертёж и модель, — остановил его Пашка, — а то мы нихера не успеем.       Некоторое время друзья возились с крошечным самолётиком, который был подарен Алексу на день рождения тётей Инной. Мама за «поощрение этого неэкологичного хобби» с тётей не разговаривала очень долго. Даже когда та рыдала в трубку и умоляла помочь с похоронами дяди Серёжи, мама сделала такое лицо… Алекс не знал в точности, чем закончилась эта история (он не верил, но надеялся, что родители всё же помогли тёте), однако недобро посматривал на модельку, словно она была в чём-то виновата. А Пашка неустанно восхищался ею: — Стройный какой, точный… Или: — Стрекозявка такая, а как настоящий… Улетит! — Очень редкая в России модель, одна из самых маленьких, — упавшим голосом уточнил Алекс, вытирая пальцы. — Жрать хочешь? — Сашок, да ты чё, я ж не пожрать к вам… — А я хочу, — бодро перебил друга Алекс, — пиццу будешь? Хотя, честно, надоели всякие доставки… давай бутеров нарежем? С огурцами? — И с колбасой, — подхватил Пашка.       За бутербродами парни разговорились. Пашка рассказывал другу об учёбе в «не ПТУ, а техникуме», Алекс — о своём трижды проклятом одиннадцатом классе. Мама с папой отчаянно пытаются сделать из него не то дизайнера, не то художника… или хотя бы программиста. Он не менее отчаянно сопротивлялся. Не то. — Хочу так, чтобы пришёл на работу, ну, в цех, например, — втолковывал он Пашке, — что-то изваял, руками вот сделал, чтобы потом сказать: вот эти машины мы делаем… Или там проектирование. Тоже очень интересно. Делаешь проект, а по твоим чертежам потом самолёт или дом строят. — Да, хорошо бы, только батя говорит — заводы загибаются, негде работать будет, — бурчал Пашка, несколько сбитый с толку наивными представлениями Алекса. — Это точно… А рабочих хрен знает кем считают, — грустно заметил тот. И вспомнил дядю Серёжу.       Дядя Серёжа, покойный тётин муж, кажется, умел всё. И работать за токарным станком, и забивать гвозди, и штукатурить, и рыбачить, и готовить макароны по-флотски… Всему этому за неимением собственных детей он учил Алекса, когда родители оставляли его, маленького, с тётей и дядей. Алекс (конечно, когда был малышом) всегда удивлялся: почему его папа всего этого не умеет? Позже пришло осознание: не любит. И не дано.       Вот Пашкиному — дано. С тех пор, как бросил бухать, на него вообще чуть ли не молятся — золотые руки у человека. Любой механизм его слушается. И Пашка довольно рассказывал, запивая нехитрый бутерброд колой: — Мама ипотеку хочет брать. Однушки мало, конечно. А батя сказал — щеглу бы этому, то есть мне… квартирку бы, хоть комнату. А то, мол, чё ему, жениться пора, а он с матерью и с отцом будет жить… — Жениться, — хмыкнул Алекс, — мне отец сказал, что до сорока только идиоты женятся. А сам — в тридцать девять. — Кстати, как у тебя с Маринкой? — глаза Пашки сверкнули плохо скрываемым любопытством. — Было? — Павел, — Алекс закатил глаза, — не будь дурнее, чем ты есть, а? Что «было»? Если тебя так интересует наш секс, третьим приглашу…       Друзья заржали. Хлебнув ещё колы, Алекс продолжил: — Можно было бы… у Маринки, а то мои такое устроят… пасут меня, папа сказал — эта девица тебя окрутит. Оттяпает часть квартиры… Дура она, что ли — на кой ей часть квартиры, когда и побогаче есть, можно на целую раскрутить? (Алекс грустно улыбнулся собственной шутке.) Не, ты знаешь… я её вижу, и душа радуется… как когда на машины, станки там, на модели в небе смотрю… или на картины. На старые, а не которые маман и папан любят. Вот и Маринка… посадить бы её вот так, как тебя сейчас (Пашка хрюкнул в стакан колы) и нарисовать… Чего ржёшь?! — Да так, ничего, — Пашка отставил стакан и вытер губы бумажным полотенцем, затем нарочито аккуратно опустил его в мусорное ведро. — Хорошо тебе, Сашок, тебя любят и ты любишь, а у меня такая шняга… — Тебя зато предки любят, — вставил Алекс, — а у меня… то не так, это не эдак… а непонятно как. Курить типа захочешь — «лучше мне скажи, сам денег дам», зато про тебя, извини, вечно «опять ты с этим гопником общаешься». И занятия у меня колхозные, и не стремлюсь я ни к чему нормальному…       Алексу хотелось плакать. Пашка сочувственно положил руку ему на плечо. — Ну их нафиг, — сказал он. — Всралось тебе их мнение? — Родители же… — Родители-вредители… Моя мать вот счастлива, что я моделями занимаюсь. Мужику, говорит, надо руками работать и про башку не забывать. — Ну, и мне тётя говорила, мол, мужчина должен быть умным, смелым и умелым… — Ну вот. Не кисни — на радуге зависни! — улыбнулся Пашка.       Взгляд Алекса упал на часы. — Жёванный крот… История скоро. Пора бежать, а то все мозги высосут, а я её в гробу видал…       Пашке послышалось другое слово. Он гыгыкнул. — Ты это, посуду помоешь? А то предки спалят, — засуетился Алекс, выискивающий в груде тетрадей нужную. — Фигня вопрос, — Пашка отправился на модную белую кухню в скандинавском стиле, ополоснул стаканы и тарелки. Ему было жаль друга, хотя слегка грызла зависть к своей комнате и деньгам, которые у Алекса водились гораздо чаще, чем у Пашки. Впрочем, такова, видимо, была плата за недостаток любви. Вон как ему хреново, так хоть деньги дают.       Друзья разошлись. Им было не по пути. Алекс мрачно шёл на нелюбимый урок. Вдруг телефон завибрировал. — Да какого… тётя Инна? Алло! — Алло, солнышко… завтра у дяди Серёжи год, как нет его… придёшь? Если родители отпустят. А то у тебя один… — Приду, конечно. — Спасибо, Санечка, пока. Не буду отвлекать…       У Алекса стало теплее на сердце. Он подумал, что всегда находились люди, которые понимали его, понимают и поймут. Губы его чуть тронула улыбка, и плакать хотелось уже не от обиды. И как будто уже не хотелось — холодный октябрьский ветер подхватил и унёс прочь едва проступившую слезинку. Телефон чуть вздрогнул.       Это была Марина.