Фатум

Кавех, вообще-то, не привык ругать жизнь, хоть и имел для этого добрую дюжину причин. Однако все же было одно обстоятельство, за которое он был готов проклясть Судьбу. И это самое «обстоятельство» делило с ним жилплощадь. В Сумеру, землях Архонта Мудрости, справедливо говорят: каждый сам в ответе за собственную жизнь, ее повороты, везение и неудачи, взлеты и падения. Однако абсолютной справедливости не существует. Иначе что же делать с вещами, предопределенными еще до твоего рождения? Говорят, никто из нынешних жителей Тейвата не проживает свою первую жизнь. Нынешний век — это очередной этап нескончаемой цепочки смертей и перерождений, в которой забвение не приходит само собой, а жизнь сменяется другой жизнью, как день за днем. Человеческая душа затухает в умершем теле и, избежав небытия, когда приходит ее время, разгорается в новорожденном ребенке — новое ее носителе, новом ее продолжении. Однако бытует легенда, что некоторые истлевшие души все же достигают границы между реальностью и черной тьмой, за которой уже существует лишь ничего, касаются ее сверкающей гранью и, начав разрушаться, распадаются на две части. Одна душа дает жизнь двум людям, связывая их судьбы, заставляя сталкиваться и сталкиваться, тянуться друг к другу — две половинки одного целого желают воссоединиться, оттого-то и просыпается в этих людях любовь. Оттого-то и должны они держаться на расстоянии, остерегаясь чар, заложенных в них задолго до появления на свет физической оболочки. Судьба предусмотрительна. Вписала в страницы реальности даже стопроцентный способ, по которому такие люди могли бы безошибочно найти друг друга и крепче вцепиться (или раз и навсегда оттолкнуть): когда один из них дарит поцелуй кому-либо, кроме своего избранного, на теле второго появляется глубокая рана. Кавеха — одного из нескольких миллионов жителей Тейвата, — угораздило заиметь свое начало в некогда погибшей неполноценной душе и вместе с этим получить в придачу человека, с которым Судьба будет постоянно сталкивать его, как две игральные кости в стакане. Возможно, его бы и несильно взволновало данное обстоятельство. Возможно, подобная предопределенность заставила бы его оторваться ненадолго от чертежей, найти свою судьбинушку и договориться с ней, чтобы не создавать друг другу лишних проблем. Но беда была в другом: вторая «половинка» создавала проблему одним своим присутствием. Как же выяснилось, что он и этот высокомерный зануда аль-Хайтам связаны? Долгая предыстория, начавшаяся еще во времена студенчества. Тогда будущий архитектор из Кшахревара и будущий секретарь Академии из даршана Хараватат были друзьями — хотя сейчас, много лет спустя, Кавех бы трижды задумался, прежде чем назвать эти бесконечные философские (под это слово удобнее всего было прятать личные склоки) споры дружбой. Во времена учебы заметить подобную связь было невозможно: оба были слишком заняты исследованиями, убивая на них все свое время настолько интенсивно, что на личную жизнь его не оставалось совсем. Первый свой порез Кавех получил спустя пару месяцев после выпуска — на запястье ни с того ни с сего образовалась длинная тонкая царапина, которая причинила не столько боли, сколько принесла удивления. Тогда ему показалось это довольно грустным: знать, что у тебя есть избранный человек, который может сделать тебя целым, и он в данный момент целует чужие губы. А уж о поцелуях узнаешь сразу же… К счастью, половинка Кавеха явно не была любвеобильной. Раны появлялись нечасто, так нечасто, что архитектор чувствовал укол совести каждый раз, когда выпровожал утром из дома очередную любовницу. А уж целоваться Кавех любил, любил теплые ласковые прикосновения, нежные пальчики, зарывающиеся в его волосы — все это казалось ему приятнее и интимнее, чем секс. А вот мысленно извиняться перед кем-то абстрактным, чей образ даже не может собраться в голове, терпеть не мог. Но все равно каждый чертов раз в голове, точно из терминала Акаши, проскакивало короткое: «Прости, человече, кем бы ты ни был…» Все встало на свои места лишь через несколько лет, когда кости из стакана уже были выброшены на стол. Кавех уже был арендатором аль-Хайтама на тот момент, когда уговорил его сходить с ним в Ламбаду и отпраздновать успешную сдачу проекта. Секретарь Академии, на удивление, согласился сразу. Просто с этим парнем легче пойти на уступки в некоторых ситуациях, чем потом терпеть последствия, которые просто не могут не возникнуть у людей, живущих в одном доме, — ну там обиды всякие, игры в молчанку, напряжение в общении. Всего этого у них и так было в избытке. А книгу можно и в таверне почитать, если с помощью наушников настроить звуконепроницаемость. Поначалу, ему даже удавалось не замечать, в каких условиях он усваивает древнюю мудрость Сумеру, пока не произошло непоправимое. Рядом с Кавехом весь вечер вертелась девица, которая, судя по одежде и скорости раскрепощения, если и не была жрицей любви, то уж точно охотницей за мужским вниманием. Полночь она встретила уже на коленях архитектора, который был ни то порядком пьян, ни то просто доволен сложившимся положением тел. Все случилось в первом часу: девчонка, смеясь над какой-то своей шуткой, которую аль-Хайтам мог прочесть лишь по губам, наклонилась совсем близко к лицу Кавеха и пылко поцеловала. И в этот момент у аль-Хайтама в груди что-то кольнуло. Ах, нет, это было не разбитое сердце. Это была в самом буквальном смысле рана под ключицей. Секретарь наконец-то нашел ту гниду, что исполосовала ему всю спину без единого касания. Впрочем, ругаться он не стал — бессмысленная эпитафия по давно ушедшим делам. И молчать тоже — если проблему можно устранить простым разговором, то это даже не проблема. Кавех долго не желал верить своим ушам, пока аль-Хайтам не стиснул зубы и не сводил своего недоверчивого соседа в ту же таверну. Оттуда архитектор брел как в воду опущенный, потирая только что забинтованное плечо. Если эти двое и не считали себя друзьями, то уж точно были не чужими людьми. Аль-Хайтам на свидания не ходил. Первые и единственные отношения в его жизни были актом любопытства и исследовательской тяги, который после получения результатов перестал его интересовать. Запрещать Кавеху близкое общение с людьми он не мог, поэтому вышли на компромисс: тот должен контролировать меру распущенности своих губ и предупреждать товарища по душе о своих похождениях. До поры до времени работало. А потом они снова поругались. Никто уже не помнил, из-за чего началась эта глупая ссора. Но оба никогда не забудут, чем закончилась. Наверное, из-за чего-то банального: поставленная на листы с набросками чашка, разбитый неаккуратным движением локтя чайник или неправильно наведенный порядок в общей гостиной, — такое в Альхаусе случается, дай Архонт, каждый день, и, казалось бы, пора уже перестать уделять этому лишнее внимание. Однако нынешний спор вышел жарким, хоть и разгорелся из маленькой искры. Просто воздух за несколько месяцев совместной жизни уже настолько пропитался пороховым напряжением, что оставалось лишь диву даваться, как все строение не взлетело на воздух. Мужчины начали с легкой словесной перепалки, какие у них бывают ежедневно с интервалом в каждые десять минут. И оба не заметили, как перескочили на личности, как начали выливать друг на друга накопленное, совершенно не фильтруя речь. Аль-Хайтам, устало прикрыв глаза и потерев висок, сказал: — Во имя Малой властительницы, из-за чего ты так завелся? Я всего лишь сказал, что нам обоим бы легче жилось, если бы ты умел правильно организовывать свою рабочую деятельность, а не шелестеть и стучать по ночам, матерясь хуже шахтеров из Ли Юэ. А ведь я изучал диалектологию, точно знаю, что говорю. — на Кавеха, кажется, подобное обобщение только что произнесенной речи о том, что все выходцы из Кшахревара думают чем угодно, но только не головой, помешавшись на давно никому не нужной эстетике и забив голову розовыми мечтами о замках с башенками, не произвело никакого впечатления. Оказывается, если вставить в свой монолог такие конструкции, как «практика показывает», «по статистике» и «образно говоря», она ничуть не становится объективнее. — Ага, попутно оскорбив весь мой даршан, моих коллег и обесценив саму работу архитекторов! — у него уже не было ни сил, ни желания объяснять, насколько важна роль красоты при строительстве зданий. Он не считал, что заслуживает упрека в мечтательности и дотошности к деталям. Практичность, комфорт и безопасность никогда не были для него делами второстепенными. Но, черт возьми, для укрепления стен, крыш, для подбора правильных материалов давно уже выработаны сотни инструкций. Но если им следовать, то получится какая-то каменная коробка на фундаменте, в которую ни один сумериец не захочет даже заходить. Здания должны быть величественными, красивыми, искусными, выворачивать весь внутренний мир и фантазию создателя — это его кредо. Вот пусть кое-кто сам попробует спроектировать хоть одно здание, а потом уже придирается к другим! — У меня творческая работа, и я делаю ее тогда, когда есть вдохновение. Заметь! Еще ни разу из графика не выбился, все всегда сдаю вовремя! А если мои ночные посиделки так тебя достают, то засыпай в наушниках. Все равно круглые сутки в них ходишь. — Ты живешь здесь не один, — строго заметил аль-Хайтам, — между прочим. И это даже не твой дом, не забывай и будь, наконец, благодарен. У меня есть десяток объективных причин выставить тебя за дверь и вернуть в свою жизнь покой, но жалею же тебя, дурачка. — Жалеешь? — если Кавех чего и не хотел больше всего услышать, так это того, что кто-то его жалеет. — Ересь! Для этого нужно иметь сердце, а у тебя в груди второй мозг, и он явно вопит о том, чтобы прогнать меня. Что же не прислушаешься к голосу разума? Кавеху на секунду показалось, что он услышал треск — еще бы, ступил ведь на тонкий лед. У аль-Хайтама не было никаких причин для того, чтобы терпеть в своем доме постороннего, и вся ситуация, что сделала их соседями, — это одна огромная якобы случайность. Архитектор ведь знал, что этот человек лишь прикрывается арендой, нудными домашними делами, которые нещадно на него скидывает, а все для того, чтобы не возникало лишних вопросов ни у одного, ни у другого. Тогда аль-Хайтам его попросту пожалел, и Кавех не забывал об этом каждую чертову минуту в этом доме, читал напоминание в каждом косом взгляде, просьбе заткнуться, многозначном молчании, заполняющем тот момент, когда нужно говорить. Самый бесчувственный человек Тейвата проявил сострадание, в то время как самый гордый — слабость. Это были первые отголоски связывающего их проклятия — две игральные кости вылетели из стакана и завертелись в воздухе, а Судьба ошалелой рукой пригвоздила их к столу. И оставила обоих в проигрыше. Аль-Хайтам, наверняка, чертову дюжину раз пожалел о протянутой руке помощи, хотя Кавех ее даже не поцарапал. Кавех не понимал, почему ухватился за его ладонь, ведь она так обжигает. Иногда что-то держать больнее, чем отпустить. — Я бы был счастлив поступить по уму, но ты прекрасно знаешь, что нам мешает. — более обнаженную правду представить невозможно. В ней более не был глупых отговорок и выдуманных причин, которых за каждую неделю сожительства становилось все больше: они наслаивались друг на друга, накапливались, увеличивая объем заблуждения — отравы для здравого рассудка, подпорченного предназначением. В то утро Кавех ушел из дома. Так просто — не ответил и не опроверг, ничего не сказал, не убрал с дивана разбросанные ночью чертежи. Молча поднялся из-за стола, избегая взглядом товарища, быстро ушел в свою комнату. Аль-Хайтам привык не обращать внимания на его всплески, как сделал и в этот раз. Кавех крайне экспансивен, живет душой нараспашку, и это всегда делало их двумя крайностями одного целого, которые не могут ни слиться, ни элементарно смириться с существованием друг друга. Оттого-то и внутри их самих разлад. За дверью было тихо. Кавех пробыл в своей комнате какие-то полчаса — этого времени его соседу хватило, чтобы покончить с завтраком и приняться за утреннее чтение, которое, по его мнению, было самой продуктивной в плане усвоения информации частью дня. Архитектор ушел без каких-либо вещей, кажется, впервые хлопнув дверью. Аль-Хайтам лишь не секунду оторвал глаза от страницы, непонятно зачем глянув в сторону коридора, пусть и прекрасно зная, что никого уже там не увидит. Он остался один дома, как того и желал. Казалось, Кавех выскочил проветрить голову — что, по довольно предвзятому мнению аль-Хайтама, ему крайне полезно время от времени, — и скоро вернется, выпустив пар томными вздохами при созерцании какого-нибудь эстетично (это ведь главное качество постройки!) спроектированного зданьица. Кавех — романтик до мозга костей, помешанный на красоте и на своей работе, в которой смешивал обе свои страсти. Аль-Хайтам считал не лишним разводить это зелье один к одному здравым рассудком, в то время как сам архитектор морщился и плевался, ругая его строгую форменную упорядоченность, помноженную на рационализм. Наверное, они взаправду были полярными сторонами одной некогда гармоничной души. Однако Кавех не вернулся, даже когда на Сумеру опустилась ночь. Это начинало слегка волновать, но аль-Хайтам упорно не поддавался этому чувству и старался не замечать звенящую в ушах тишину, что так приелась за весь день, и даже шелест пергамента и чтение вслух с трудом ее заполняли. Мужчина то и дело поглядывал в сторону коридора, рассчитывая, что за погружением в бумаги мог не обратить внимания на скрежет ключа в замочной скважине (или стук в дверь, если его нерасторопный сосед в своем дурацком утреннем порыве забыл их). Кавех все не возвращался, соревнуясь в своем упрямстве с аль-Хайтамом, которому ситуация совсем не нравилась. Он этого не скажет вслух, пусть к его горлу приставят меч, даже если держать рукоять будет сам аль-Хайтам. Отвлекаясь от начавших навязываться мыслей, мужчина привел себе именно такую метафору. Еще даже не подозревая, сколько невидимых лезвий уже целятся в него. А потом ему удалось отвлечься на готовку: для двух персон — ему же хуже будет, если голодный архитектор начнет шуметь на кухне посреди ночи. Но ненадолго. Первая рана появилась, когда он нарезал для салата мондштадтский закатник. Казалось бы, что удивительного! Но аль-Хайтам всегда был крайне собран, когда брался за какое-либо дело, и если бы даже каким-то образом не смог правильно удержать нож, то повредил бы, с большей вероятностью, палец. Тонкий и длинный порез возник на тыльной стороне ладони. — Это же у кого так мало самоуважения, чтобы клюнуть на его речи? — сам себя спросил мужчина, хмуро наблюдая, как по большому пальцу медленно стекают две струйки крови. Он тут же перетянул рану салфеткой. Глубоко вздохнул, и было не ясно, чего в этом вздохе больше: раздражения, презрения или разочарования. Все встало на свои места — Кавех, видимо, не торопился в свою холостяцкую комнатушку, пригрев местечко в чьих-то объятиях. Аль-Хайтам глядел, как на салфетке, педантично выстиранной до за малым не сверкающей белизны самим архитектором, растягивается в диаметре красное пятно, и чувствовал, как легкий зуд от пореза противно разливается по телу. Волноваться было не о чем. Готовку в тот вечер он так и не закончил: резко перехотелось и есть, и кормить кого-то. Еще бы! Когда на коже все появляются и появляются новые порезы… Аль-Хайтам уже и не пытался не замечать вспыхивающую то тут то там противную боль, не пытался сделать перевязку или застирать новое пятно на рубашке, убедившись, что это сизифов труд. Наоборот — сбросил с тебя всю одежду и забрался в ванну, проклиная всех известных ему магов Бездны и одного промискуитичного архитектора. Ледяная вода, уже мутная от крови, ничего не облегчала, но заставляла ощущать иного рода дискомфорт, отвлекающий от болевых ощущений. Такое приключалось и раньше. Кавех тогда не знал, что связан с ним, и не ограничивал себя в свиданиях. Аль-Хайтаму казалось, что они все же не чужие люди. Казалось, что Кавех был искренен, когда извинялся за уже произошедшее и обещал знать меру. Казалось, он проявил доброту, и Кавех должен бы ответить тем же. Аль-Хайтам смотрел на свои изрезанные руки и удивлялся: его тело страдало не от вражеского меча — от губ Кавеха. Ровные глубокие царапины, точно выведенные под линейку, были хаотично разбросаны по плечам, бедрам, животу, спине. «Прямо как его поцелуи», — невольно подумал мужчина, откидываясь на бортик ванной и морщась от касания к ледяной эмали. Тело давно привыкло к холодной воде, адаптировалось, и нужного воздействия от нее не было. От смены положения слегка закружилась голова, чего аль-Хайтам даже не ожидал. С трудом разлепив глаза, он глянул на красноватые разводы на стенках, с ужасом подмечая, что крови с него сошло немало. Завтра будет плохое самочувствие, но это не пойдет ни в какое сравнение с нынешней экзекуцией. Только вот было не ясно, что ранит сильнее — изрезанная кожа, осознание того, что он проклят самой Судьбой или мерзкое ощущение злости, приперченное пряным разочарованием. Аль-Хайтам, привыкший держать в голове тысячу мыслей, впервые был так сконцентрирован на одном-единственном образе. Перед глазами стояло лицо Кавеха. Он улыбался припухшими покусанными губами. И щеки его были изувечены глубокими косыми царапинами. Что, черт возьми, ранило сильнее — порезы или навязчивые мысли о том, что Кавех целует кого-то другого? Мужчина со всей силы стиснул кулак и шлепнул по воде — это движение далось ему легко, без тяжести в напряженных мышцах и боли. Брызги попали на живот, грудь, лицо. Наверняка, Кавех сейчас доволен, ощущает чьи-то губы в тех же местах. Но они не ледяные, от них он не станет ежиться. Он… прикроет глаза, и с его губ сорвется что-то среднее между томным вздохом и стоном. Пока один наслаждался любовью, второй страдал. Неужели, Архонт Лахесис, в свое царствование считала, что нежелание причинить другому боль должно сводить людей? Все, что чувствует аль-Хайтам — это злость и желание колотить об стену кулаком от такой несправедливости. За него выбрали, что чувствовать и кого любить, кого держать рядом, с кем ругаться, а затем мечтать, пряча эти мысли в такие далекие и темные углы подсознания, что сам не дотянешься. Но трудно держаться на расстоянии от чего-то, когда что-то потустороннее хватает за загривок и тыкает туда самым носом. Аль-Хайтам не может с Кавехом. Аль-Хайтам не может без Кавеха. Аль-Хайтам больше не может чувствовать, как невидимое лезвие дырявит кожу раз за разом. Аль-Хайтам больше не может испытывать ревность к человеку, на которого ему все равно. Архитектор вернулся, когда уже было светло — ключи, на удивление, оказались при нем. Точно сбежавший на ночное рандеву подросток, он открыл дверь тихо, юрко проскользнул внутрь и дернулся от неожиданности, завидев в дверях аль-Хайтама, получившего в подобном сравнении роль рассерженного родителя. Только вот отцы всегда прощают сыновей за их прыть, с улыбкой вспоминают свою первую влюбленность и хлопают тех по плечу. Но вот никто никого прощать не собирался, и вспоминать тоже нечего было. И влюбленность здесь была совсем не такая, неправильная — насильно вживленная в их души сукой-Судьбой. — Где ты был? Кавех ответил только шумным вздохом и, неловко шатнувшись, опустился на тумбочку. Аль-Хайтам пробежался по нем взглядом: от испачканных пылью носков туфель до кончика неизменного пера в его волосах… которого сейчас, кстати, не было. Поэтому взгляд застыл на лице гуляки, немного красном, немного сонном. Оно не выражало ничего, кроме банально желания зарыться им в подушку и отрубиться, чтобы проспать до вечера и в первых звездах взяться за работу, растревожив уже отправившегося отдыхать секретаря. Кажется, это и есть привычный уклад их жизни, кажется, все должно быть обычно. Архитектор, будто ему надоело терпеть, как кожу бурят чужие глаза, глянул на него примерно так же, как в разгаре очередного спора, что впервые завязался между ними без единого слова. То есть с вызовом, с усталым равнодушием, мол, давай, заводи свою шарманку, пусть я и ненавижу духовые. — Я спрашиваю, где, сука, был?! — аль-Хайтам сам не понял, что двинуло им в тот момент. Бывают в жизни такие моменты, когда действовать нужно быстрее, чем думать — в пылу битвы, в особо отчаянных ситуациях. Холодный ум, казалось, вскипел, его распалил тусклый огонек в карминовых глазах, тут же спрятавшихся под блондинистой растрепанной челкой. Бинты, сковывающие тело, мешали двигаться свободно, туго пережимали беспокойную грудь и конечности, но лишь эти противные ощущения отвлекали его от вспыхивающей то тут, то там боли. Аль-Хайтам схватил его за грудки и с силой дернул на себя, заставляя подняться на ноги. Он уже не понимал, что его так взвинтило: застывшая в недавних воспоминаниях пытка, вид отлично потрахавшегося этой ночью Кавеха или его равнодушие? — Это что, ревность? — как ни в чем не бывало махнул рукой архитектор, будто не замечая, в каком положении они находятся. — Это элементарнейший интерес. Могу же я узнать, какая сволочь поспособствовала тому, что мне пришлось терпеть этой ночью? — пока что он пытался сдерживать свой отчаянный и неожиданный порыв: показать, как зол, но и не терять трезвого рассудка. Мужчина крепко сжал ворот его мятой рубашки и только сейчас заметил новые следы любви на шее Кавеха, на ключицах — будто пара чернильных клякс на нетронутом пергаменте. Поймав траекторию его взгляда, архитектор пожал плечами настолько невинно, насколько может пьяный взрослый провинившийся мужчина. Аль-Хайтам, кажется, к утру потерял всякую способность мыслить здраво, поэтому встряхнул соседа еще раз. — И еще: почему ты вдруг решил повести себя, как последняя сволочь? — Ре-е-е-вность, — протянул Кавех, смакуя кончиком языка каждую гласную о зубы. Казалось, он настолько пьян, что банально не соображает, что происходит вокруг него. Но вот же! Взгляд осознанный, речь поставлена, руки только вот болтаются вдоль тела. Аль-Хайтам крепко держал его и ощущал, как накаляются нервы — казалось, сейчас порвутся и обожгут обоих силами Электро. И не уцелеет никто, окончательно рухнет та хлипкая связь, что они образовали самостоятельно. — Может, нам стоит целовать только друг друга? Ведь это условие, которое нам поставила Судьба. Не понял еще, почему проклятие ранит нас обоих? Потому что мы должны поддаться ему! Иначе мы оба не оправдаем свое существование. Фатум такой! — Прекращай нести бред, и иди проспись, — скривился аль-Хайтам, в один момент понимая, что разговаривать с этим человеком в данный момент бесполезно, и разжал кулаки. Такое тоже случалось в их доме — обиды копились, молчание затягивалось, пассивная агрессия заменяла их. Кавех днями и ночами торчал в чертежах, сокращая их встречи до необходимого минимума, а он не поднимал глаз над книгой, игнорируя любое телодвижение в пределах облюбованной им гостиной. Две половинки одного целого имели острые края и гордость, не позволяющую взять напильник и подточить их друг другу. — Хватит романтизировать. Нас так тянет один к одному только из-за проклятия, не более того. И чувства наши фальшивые, даже если тебе в один момент начнет казаться… — Ч-ш-ш, — шепнул архитектор, поднеся к его губам палец, и как-то грустно улыбнулся, точно зная, что тот прав. — Разве тебе совсем-совсем не хочется, чтобы это было иначе? Разве ты не чувствуешь того же, что и я? Аль-Хайтам отрицательно покачал головой, черт возьми, предварительно задумавшись об этом. Этой короткой заминки Кавеху хватило, чтобы мазнуть холодными пальцами по его подбородку. Мужчина брезгливо отдернулся, но архитектора это ничуть не смутило, и он скользнул дальше — по шее, приобнимая ладонью и заставляя их лица оказаться на одном уровне. Секретарь шумно вздохнул — его теплое дыхание мягко прокатилось по чужой щеке, — медленно поднял руку и обхватил его запястье, намереваясь оторвать от себя. Почувствовав это, Кавех встрепенулся, будто в один момент почувствовал то же самое, что и человек напротив. — Нет, — строго выдал аль-Хайтам, — нельзя. Но невозможно остановить то, что происходит против воли их обоих. Кое-то свыше взял в руки своих любимых куколок и столкнул лицом к лицу. Кавех зажмурил глаза и в один рывок притянул советника к себе, прижимаясь к его губам, захватывая их своими, сильно надавливая аль-Хайтаму на затылок так, словно без этой хватки упадет — на колени перед своим Архонтом, моля разрубить их порочную связь. Поцелуй получился надрывным, отчаянным, полным чего-то потустороннего, чего-то недоступного, но в то же время исключительно принадлежащего им. Как созвездия, под которыми они родились, — личные, но руки тянуть смысла нет, не дотронешься все равно. Точно так же и эти два человека — всегда рядом, но между ними такое расстояние, которое не преодолеть, даже если, давясь воздухом, нестись друг к другу день и ночь. Что-то неумолимо стягивало их, как биполярные стороны магнитов, и оно же мешало им. А если бы все сложилось иначе? Если бы не было того, что можно назвать и проклятием, и благословением? Если бы любовь была настоящим чувством, а не заложенным механизмом мозга и души? — Нет, не хочется, — сказал аль-Хайтам, когда у архитектора закончился воздух в легких, и односторонний поцелуй прервался. Кавех отстранился, взволнованно заглянул ему в глаза, будто пытаясь что-то там, как обычно, прочитать, будто что-то должно было измениться в вечно равнодушной бирюзе. Аль-Хайтам — не просто закрытая книжка, на ней еще и замочек ведь. Снять его невозможно, но можно отогнуть обложку и попытаться заглянуть внутрь, пусть и повредив ее. Сам Кавех был, скорее, буклетом, и его уже давно уже измяли чьи-то неласковые руки. — Я хочу прожить жизнь, зная, что я сам выбрал ее такой. — А если любить — это твой выбор? — Кавех отвел взгляд в сторону и опустил голову ему на грудь. Каждое слово звучало приглушенно, доставало до самого сердца. — Мне уже давно все равно, откуда это во мне. Я просто хочу ласки и тепла, любить и быть любимым, не могу больше терпеть холод и одиночество, когда живу не один. Простая земная мечта. Неужели это так много?! Неужели неисполнимо? Сегодня я впервые за столько времени… причинил тебе боль. Отомсти мне, если хочешь, целуй кого угодно — на такого, как ты, любая поведется. Я чувствую себя ужасно. Тело горит, будто с ним делали что-то неправильное, что-то, от чего теперь бы отмыться в кипятке. То, что было ночью — это не то, это не любовь. У меня не получается с другими. Нет, вообще больше не получается… Мне больно от мысли, что ты вообще существуешь. Я уже не могу ни с тобой, ни без тебя. Это становится чем-то вроде девиза. — Я тоже, — против желания согласился мужчина, кладя руки на плечи Кавеха и заставляя того отстраниться. Архитектор послушно отступил, всплеснул руками — такой реакции и ждал. Глупо открывать чувства человеку, который свои собственные запирает под замок разума, что давно выжег в нем любые эмоции. — Мне больно, — повторил он, — от того, что ты считаешь свои чувства проклятием. И не ври, что не чувствуешь ничего! Я люблю… Почему ты не хочешь полюбить в ответ? — Кавех. — не убирая одну руку, аль-Хайтам вздохнул и осторожно тронул его подбородок, заставляя посмотреть на себя. Кавех удивленно моргнул, зачарованно глядя в неменяющееся лицо товарища. Кажется, оно было крепче костяной маски хиличурлов — ту хоть разбить можно. Кажется, в нем никогда не было эмоций, ведь все они достались другому человеку. Долго смотреть туда жутко, будто обезумел и пытаешься заговорить со статуей. В данный момент архитектору казалось, что так оно и есть. Он сглотнул, чувствуя, как по животу прокатывается волна холода, от которой хотелось сжаться и спрятаться. Аль-Хайтам устало вздохнул и чуть наклонился, чтобы они оказались на одном уровне. — Любить человека, которого ненавидишь, — это настоящее проклятие. Кавех отшатнулся, вырываясь из его рук. Аль-Хайтам потер указательный палец, который еще хранил тепло чужой кожи, после чего подбоченился в привычной манере. Ему отчего-то показалось, что он впервые был так честен, даже зная, что с его языка слетела ложь. Он ненавидел прошедшую ночь, ненавидел боль и злость. Ненавидел то, что появился на свет неполноценным и на всю жизнь связан с человеком, кажется, самым неподходящим из всех. От этого ли убежишь? Уезжай, сбегай, гони — чтобы ждать момента встречи, чтобы озираться по сторонам, выискивая знакомое лицо. Ненавидел, что смог познать мудрость Сумеру, но понять своих чувств не смог: где он сам? где фальшивка, где суррогат любви? Ненавидел то, что не мог пойти на уступки или отыскать компромисс: тут либо изменить себе, либо предать предназначение. Он возненавидел все, что связано с Кавехом. Но самого Кавеха не смог. Даже не касаясь чужих губ, аль-Хайтам сделал ему больно, так, как не смогла бы ни одна рана на теле. А ведь они иногда ранят сильнее меча. — Это тоже: быть ненавидимым тем, кого любишь! — лицо архитектора выражало амальгаму из злости и колкой обиды, пока он потирал другой рукой плечо, будто прикосновение прожгло его до кости. — Ты такой жестокий. — Теперь ты согласен, что мы прокляты? Кавех без раздумий кивнул и отвернулся, делая вид, что разминает плечо, чтобы аль-Хайтам не увидел стоящие в его глазах слезы. Впервые он был согласен с этим утверждением.