Ожидание и награда

Секреты бессмертия его не интересуют, он приходит сюда по другому поводу. В святилищах видьядхар на разных флагманах Альянса Сяньчжоу всегда пахнет сладковатыми лотосами в пруду и, в зависимости от различных астрономо-географических особенностей корабля, отдает кипарисами, камелиями, орехами. В одном конкретном всегда стоит запах клена: ржавого и будто бы векового; Рэн втягивает здешний воздух ноздрями, морщится, но остается. Он ждет — ждет, пока не станет скучно или его не заметят. Всегда оставляет клинок в одном углу и рассматривает сад, пока толпы сяньчжоунцев не воскурят все благовония, не оставят в покое истерзанный уголок покоя, не уползут в свои норы-дома, облепившие Лофу. Ну и ну, — думает Рен, — Мы научились истреблять бессмертных, а они все молятся, как молились тысячи до них. На самом деле, никакой разницы — по крайней мере, так сказал однажды Дань Хэн. Люди будут искать божественное в мнимом, милость Эонов в пролетающих кометах, бессмертие в лекарствах, пока будут существовать, и этим вы интересны. «Вы» — значит люди. Забавные существа, считает он. Идиоты. Но в целом, Рэну плевать; он ждет, пока чай из пиалы не загорчит на языке, не начнет раздражать рецепторы, бесить одним своим наличием в фарфоровой посуде. И только тогда его замечают. Однажды ему пришлось прождать три часа, и это было похоже на пытку; сейчас же Дань Хэн милостив — спускается к нему, когда уходит последняя видьядхара: молодая и смешливая, он бы даже сказал «симпатичная». Но в целом, Рэну плевать — снова. Плевать на всех, кто не спускается к нему, как к терпеливому идиоту, играясь и забавляясь — прежде чем увидеть, Рэн слышит, как бьются о бедра полы его одежд на каждом шаге. Слишком медленно. Он бы уже успел перерезать несколько глоток бессмертных. Он уверен, эта игра нравится Ему. Наверное, он слегка преувеличивал масштаб своего терпения; самую малость. Когда он сжимает фарфоровую пиалу, будто горло обезумевшего солдата, узкие ладони касаются его плеч сзади, пальцы очерчивают мышцы — режут без клинка едва не до кости. Влажные губы трогают шею, и это становится его своеобразной отмашкой; знак верной собаке, которых любят заводить вельможи на соседних кораблях, или милость для рыцаря. Благоденствие умирающих. — Я думал, ты не придешь сегодня, — о, Рэн готов поклясться жизнью, что создание за спиной улыбается. Называть его «человеком» было бы слишком оскорбительно. — С чего бы мне не придти? — хочется пожать плечами, но пальцы слишком цепкие, а сопротивляться — нет уж, увольте, — Мы уничтожили всех зараженных в доках, в этот раз без тебя. Можешь считать, что я пришел получить награду. Рэн слишком хорошо знает повадки мудро-наглых видьядхар. Еще он знает, Дань Хэн закатил глаза. — Я не лисьи девицы из глубин Лофу, чтобы награждать каждого желающего. Можешь гордиться, Рэн: ты — исключение. Клен над чужой рогатой головой шумит, будто над ним измываются отголоски солнечного ветра; в святилище пусто и глухо, но собственное сердце бьется каждый раз так, словно его втянули в самую жестокую битву, какую видели Альянс и галактика, в битву, из которой не смог бы выйти живым никто, кроме него. Кожа Дань Хэна по-медовому пахнет молодым кленом, травами и чем-то еще — в общем говоря, тем, чем побрезговали бы лисицы верхушки Лофу, выбирающие только магнолии да ваниль в свой аромат: все они похожи одна на другую, хитры и изворотливы, напоминают Рэну гадюк, которым отрубают голову, не вспомнив про жалость. — Тебя не ранили? Я знаю, что ты любишь лезть впереди всех, — говорит Дань Хэн, спуская одежды с белых плеч, и это отвлекает от размышлений. Рэн улыбается, сжимая чужие бедра поверх своих; над дугами рогов всходит какая-то яркая звезда, имя которой он не помнит. Он бы постыдился этого действа перед Эонами, наблюдающими за ними с космоса, но ему давно не пятнадцать, чтобы стыдиться. — Я похож на раненого? — Ты похож на довольного кота, которому добрые хозяева дали молока. Впрочем, мне нравится, не сжимай так сильно, мне не нужны синяки. Под мерцанием звезд, цепкими взглядами Эонов и шелестом клена мудрейший из драконьей расы целует его, пропахшего кровью обезумевших и металлом, уложив на траву рядом со святилищем. Какая картина — любой покраснел бы; награда для борца с бессмертием, гордости Лофу Сяньчжоу, рыцаря Рена — чужие бедра, покачивающиеся перед ним, словно мир после сотрясения мозга, и губы, закушенные островатым клыком. Под мерцанием звезд старейшина видьядхар движется на нем и его члене, прерывая тишину оскверненного пространства смущенными вздохами; за вратами Лофу горит и кипит, будто разноцветное варево в кастрюле; здесь же тихо, все еще пахнет лотосами и кленом. Рен не знает, будет ли это длиться вечно и как скоро проклятие бессмертия отберет у Альянса очередного рыцаря — пусть даже его самого — но сейчас он бы убил любого, кто помешал бы им двоим. Его награда за нескончаемые битвы носит два рога на голове, и он думает, что она точно стоит всех ожиданий, когда целует ее и тянет ниже, на холодную траву. Даже если бессмертие отберет у него разум, он не забудет ни капли ценности этой награды.