514 - 200

      Аль-Хайтам привык понимать Кавеха без слов. Вернее, не только так. Он привык понимать Кавеха как угодно.       Известный архитектор Сумеру был падок на жестикуляцию и мимику — это нынешний секретарь заметил ещё в годы их обучения в стенах Академии. Когда между ними завязалось общение — нелюдимый уже тогда, Хайтам не смел бы назвать это дружбой -, студент Хараватата быстро привык к мимике блондина, легко различая его желания и просьбы без лишних слов.       Находясь на расстоянии, в не самой приятной для него компании, Кавех мог часто-часто заморгать, словно ему в глаз что-то попало, но зеленоглазый юноша точно понимал — непутёвый старший просит помочь ему сбежать от этой компании.       Позже, когда им пришлось делить на двоих один проект, понимания без слов стали взаимными. Выходец из Кшахревара невзначай упомянул интересный способ коммуникации в Ли Юэ — наборы цифр. Так они начали пользоваться «кодами», неразличимыми для других.       В речи тоже. Кавех умело смешивал собственные слова со скрытыми желаниями, чтобы один лишь Хайтам ловил его истинные нужды: — В шестнадцать, — Студент Хараватата уже перестал слушать остальную речь, понимая, что старший снова что-то подчёркивает в цифрах, — Девять заказов, но тогда я успел только восемь…       Интонация блондина сменяется грустной, на лицо ложатся морщинки печали, а сам он косится на него — Хайтама -, внимательно следя за глазами. Кавех поправляет спутавшуюся в волосах массивную сережку одной ладонью, словно замерев остальной частью тела — тоже стремится понять без слов.       «Давай пойдём вместе?», — завуалированное предложение звучит глупо. Им никогда не было по пути из Академии, к тому же, младший студент привык просиживать вечера в библиотеке, в отличие от блондина. — Как сейчас помню, проснулся в пять часов, четырнадцать минут! — Возмущение под ухом вырывает из воспоминаний, а болезненный код давит где-то в груди.       Они, по устоявшейся привычке, собрались в таверне Ламбада. Сайно и Тигнари сидели с противоположного Хайтаму края, а Кавех сбоку, бодро жалуясь на жизнь. Но это всё сейчас не кажется важным.       Они перестали использовать коды Ли Юэ с момента их первой серьезной ссоры и «прекращения дружбы» — именно так это назвал архитектор. Но последние несколько недель от блондина слишком часто звучит и виднеется назойливое «514», которому аль-Хайтам всё не может дать определение.       Когда они были студентами, Кавех придал этим трём цифрам особое значение, с любопытством отметив: — Они значат «Не интересно» и «Хочу умереть». Но меня волнует, какой учёный решил, что будет отличной идеей совместить настолько разные значения?       Сам светлокурый сосед никогда не использовал эти цифры, ни в студенческие годы, ни во время их совместного проживания. Кроме последнего месяца.       Аль-Хайтам, неожиданным образом упустивший из памяти одну из книг, срочно понадобившуюся именно сейчас, успел перерыть половину гостиной и собственную спальню, в поисках. Благо Кавех нашел себе занятие на вечер и дом пустовал, иначе тут бы уже во всю стояло возмущение от такого грубого отношения к его старательному уходу за комнатами.       Когда в течение получаса была перевернута вторая часть гостиной, мужчина сдался, направляясь в спальню архитектора. И он совершенно случайно заметил один из набросков, кажется, нынешнего проекта, угол которого был вдоволь исписан этими тремя цифрами.       Аль-Хайтам не мог сказать, что он испытал в этот момент — даже вызубрив несколько трактатов о чувствах и их интерпретациях -, но из комнаты он вышел без книги и настроения, а после всё время до сна сурово следил за улыбчивым блондином.       И с того дня глаз и слух начало резать. Секретарь Академии не имел привычки обозначать слова, вещи, цвета или цифры с чувствами, но если попросить его перечислить ненавистные цифры, он без раздумий скажет «514», не меняя порядка.       Потому что именно эти пресловутые пять-четырнадцать — а комбинация, в которой их говорил Кавех была именно такой — стали оплотом сомнений и непониманий. Он был уверен, что понимал, или как минимум знал, эмоции своего соседа, но с того самого момента каждое действие, слово и случайный взгляд блондина становились напротив огромного красного вопросительного знака.       Аль-Хайтам не знал, как трактовать это всё. Светоч Кшахревара не менялся; он был таким же шумным, активным и источающим нескончаемую любовь ко всему существующему. Но теперь, видя эту нескончаемость, Действующий Великий Мудрец испытывал ощущение, словно видит лишь маску, которую неосознанно сдвинул, найдя эти «514».       Когда сбоку слышится очередной вздох, Хайтам понимает, что пропустил абсолютно всё. «Пять часов, четырнадцать минут», которые вытянули из воспоминаний в прошлый раз, прошли минуты три назад. И сейчас было бесполезно размышлять над их значением, но секретарь упрямо мажет безразличным взглядом по бокалу с вином, белой рубахе с откровенным вырезом, а затем цепляется за внимательный взгляд бледно-рубиновых глаз, направленный прямо на него. Кавех изучал в ответ. И, Бездна бы его побрала, он делал это совершенно также, как во времена их студенчества.       Словно смотрел, понял ли аль-Хайтам его непрямое обращение. И мужчина понял. К сожалению, два значения. Виски неприятно ноют от излишне непривычных тревог, что-то болезненно щемит в груди, и секретарь уводит взгляд, игнорируя это всё.       Ему казалось, что оба смысла сейчас не подходят. Кавех всегда был бодр после встреч с валука шуной и махаматрой, так что ему не может быть не интересно. О втором значении Хайтаму отчего-то страшно думать.       Блондин слишком живой, яркий и нежный, чтобы хотеть подобного.       Но именно эти мысли заставляют его снова выпасть на весь вечер, словно его тут и не было. Впрочем, это не слишком тревожит привыкших к подобному Тигнари и Сайно. Архитектора же тревожит лишь наличие свободных ушей, вероятно.       Ближе к отбою аль-Хайтама они приходят домой в тишине, и это склоняет мужчину предполагать, что сегодняшний вечер просто был неудачным и те цифры были обозначением именно скуки. Пока по ушам, скрытым отключенными наушниками, не проходятся лёгкие постукивания пальцев соседа по полке, когда он откладывает в сторону Мехрака — Мудрец так и не понял, почему Кавех всегда носит его с собой -, вешает ключи и стягивает с себя плащ, подобный крыльям райской птицы.       И эти постукивания режут неприятно, словно блондин стучит не по дереву, а по его барабанным перепонкам:       Пять-один-четыре. Даже в настукивании мелодии он придерживается этой чертовой комбинации, и где-то внутри полыхает нестерпимая ярость — неужели он просто решил проверить новый способ злить аль-Хайтама? Но мужчина лишь молчит, скидывает на вешалку кейп и аксессуары, вновь мажет по Кавеху взглядом, и замирает, столкнувшись с необъятной тоской где-то в глубине рубиновой радужки и карего зрачка. Внутри всё громко падает.       Настолько, что ему кажется, будто уши ненадолго закладывает и его буквально вырывает из реальности увиденная грусть. Когда Хайтама отпускает, Кавеха нет в коридоре и гостиной, а из его комнаты слышатся шуршания одеждой.       Почему-то сейчас в голову приходит ещё одна пресловутая комбинация, начинающаяся с пятёрки, с которой блондин ознакомил мужчину следом за треклятым кодом с двумя значениями — «587». «Я прошу прощения».       Секретарь не может сказать, за что стремится извиниться, тем более перед этим шумным архитектором. Но испытывает острую нужду в этом, которую уверенно может сравнить с голодом или жаждой. Это не потребность морального уровня, это нечто, что требуется для спокойного существования.       И он, словно по наитию, идёт к спальне Кавеха, останавливаясь прямо перед дверью, и теперь смотрит на нее совершенно глупо. Должен ли он это говорить? Зачем ему это говорить? Как ему это говорить?       У соседа скрывать в речи такие посылы всегда выходило легко: казалось, такие неповторимые наборы цифр в самом деле происходили с ним и это вовсе не код, а простая житейская история из жизни непростого блондина.       И не то, чтобы разговоры это что-то, в чём Хайтам силён.       С другой попыткой извиниться аль-Хайтам уходит на кухню, вытаскивая из дальних ящиков, надежно скрытых от пытливого ума Кавеха, бутылку пятилетнего вина из одуванчиков, купленного прямиком из известнейшей винокурни Мондштадта. В более непринужденной — в сравнении со спасением Дендро Архонта — обстановке, Люмин поделилась знанием о том, что в городе свободы готовится лучшее вино. А также информацией какого-то своего друга о том, что изюминкой лучшей винокурни с лучшим вином считается это — одуванчиковое.       Следом за бутылкой вина, аль-Хайтам быстро нарезает персик зайтун. На чёртовы восемь частей, и складывает их на тарелку так, что все восемь кусочков можно уверенно посчитать. И следом же на тарелке оказывается семь тонко нарезанных ломтика сыра. Возможно, Кавех не зря три дня подряд устраивал лекции о том, какой толщины должен был сыр, подаваемый к вину.       Сердце странно гудит где-то в желудке, но секретарь лишь сметает эти тревоги в сторону, берет в правую руку вино, особенно заботясь о том, чтобы марка с цифрой «пять» была хорошо видна, если бы перед ним стоял человек. Левой же он подхватывает тарелку и в несколько чётких шагов настигает комнаты соседа.       Стучит в нее коленом и терпеливо ждёт, когда за дверью закончатся шорохи, громыхания и тихие ругательства. Когда Кавех открывает дверь, оба делают один ощутимо глубокий вдох, и Хайтам отмечает, что того моря тоски уже нет в глазах напротив.       Вместо этого кармины глаз опускаются ниже, и привычно лисий разрез глаз округляется, когда мужчина упрямо протягивает алкоголь и тарелку с закусками. Блондин молчит, но ведёт головой в сторону и недоверяюще щурится когда отходит вглубь комнаты и присаживается на кровать. Аль-Хайтам, по прежнему без слов, проходит внутрь, ставит алкоголь и тарелку на стол, а затем понимает, что совершил глупейшую ошибку — не принёс ни одного бокала.       А Кавех, кажется, только этого и ждёт — тихо смеется и отводит взгляд в сторону, расслабляясь. Сперва он смотрит в окно, разглядывая тёмную улицу, затем массивную гору чертежей, сложенную в углу стола, и лишь после взгляд идёт по тарелке. Он пересчитывает дольки персика и ломтики сыра — это видно в едва прослеживающейся складке между нахмуренных бровей -, а затем расслабляется весь, и на дне радужки вновь плещется эта необъятная грусть.       Кажется, Кавех в свои цифры и правда вкладывал значение, потому что фразу «Там второй смысл» нельзя трактовать никак иначе. И Хайтам слегка расслабляется, когда вспоминает второе значение. Затем снова напрягается, понимая смысл.       Он совершенно не знает что делать, когда сосед по дому вдруг заявляет, что испытывает тайное желание умереть, но именно сейчас этот самый сосед стыдливо опускает глаза, залезает на кровать с ногами и хлопает перед собой, всё также не поднимая взгляда.       И аль-Хайтам сдается, так и не поняв, почему Кавех такой — открытый, словно книга, но непонятный, словно эта книга написана на древнем диалекте языка давно погибшей Каэнри’ах, о котором даже упоминания нет ни в одном известном Тейвату учебнике.       Сдаётся, и садится перед ним, лицом к лицу, разворачиваясь и опираясь ладонью позади себя, чтобы хоть немного облегчить свою позу. А затем вдруг понимает, когда этот архитектор тянется вперёд, как едва одомашненный ришболанд, и утыкается в плечо, мягко обнимая.       Хайтам не знает, как нарушать подобную тишину, но знает Кавех; и делает это, когда на его спину опускается крепкая ладонь секретаря. Он шепчет, не прекращая утыкаться в плечо и не смея поднять наполнившихся слезами глаз: — Спасибо…       И этого тоже хватает, чтобы понять, что зациклившееся в сознании «пять-четырнадцать» уйдёт из речи Кавеха, заменившись на то, что зациклится также быстро: блондин ведёт пальцем по голой коже плеча, и аль-Хайтам удивительно чётко чувствует смысл прикосновения: 200 — я люблю тебя.