На первом месте

«Babe, you best believe it… — “малыш, тебе лучше поверить в это”, — I'ma rip you up to pieces… — “я готов разорвать тебя на кусочки”, — I'm a lover, not a fighter… — “я любовник, а не боец”, — But I'll light this place on fire… — “но я спалю это место”»… Оливер Три в наушниках разгоняет последние остатки сна. Солнце бьет сквозь окно прямо в изголовье моей кровати. С семи до восьми, если накануне не задернуть штору, концентрированным теплом хуячит в затылок или лицо так, что можно не ставить будильник. Но у меня вместо будильника короткое «Буду через пятнадцать минут» в диалоговом окне и Гриша, новый сосед по комнате, в прошлом месяце заселенный, у которого пунктик на мытье ровно в семь тридцать с предварительным гремучим шмоном шкафа. Солнце палит от минуты к минуте горячее. Май все-таки. Время прогулок без куртки и крепкого мандража. Два года назад парился перед поступлением, уговаривая себя, что с мехматом у нас стерпится и слюбится, год назад — нервничал из-за летней сессии и предметов, по которым еле успевал. Сейчас парюсь из-за грядущего перевода. Как шаг к бензоколонке с зажженным факелом в руке: из технарей в гуманитарии. «Life goes on and on and on and on and on and… — “жизнь идёт и идёт, идёт и идёт”»… Морщусь, когда занавеска колышется от порыва ветра, и из-под нее в лицо метит косой солнечный луч. Чешу кончик носа, пытаясь не чихнуть, и касаюсь септума, который сам о себе больше не напоминает ни болью, ни непривычностью ощущений. Полтора месяца назад проколол нос. Не знаю, почему ярче прежнего взыграло вдруг это желание. Может, с отсрочкой в несколько лет подкрался подростковый бунт, которого у меня не случилось в свое время? А может, я просто наконец разрешил себе выглядеть так, как хочу? Задумывался про пирсу и раньше и знал единственное: если мне хватит смелости, это будет прокол носа. Разные варианты рассматривал, но в итоге остановился на циркуляре с маленькими шипами. Отложил заработанное на нескольких заказах рекламных текстов, выбрал по отзывам салон и украшение и решил было, что повременю и все как следует обдумаю. Хуй там плавал. Через неделю уже ждать устал, созвонился с мастером и вечером того же дня проколол нос, как в магазин сходил. Ни с кем не посоветовался заранее. Ни с Юлькой, хотя она не последняя, к кому бы я пошел за советом или поддержкой. Ни с Андреем. Собирался, но закрадывались подозрения, что накручу себя на ровном месте и услышу неодобрение, даже если скажет: «Давай, круто». Что приму решение, на его мнение опираясь, даже если дам себе твердую установку выслушать, но действовать из собственного желания. В результате Андрею я написал перед салоном лишь: «Сюрприз кое-какой готовлю». Охуенный сюрприз получился. На следующее утро, когда он за мной в общагу зашел, заинтригованный десятком пропущенных звонков до состояния злобной суки, я ему, блин, дверь побоялся открыть. За меня это Гриша сделал, перекинув полотенце через плечо и ворчливо оповестив, что даже мое убийство не остановит его от похода в душ. Только Андрей, когда Гриша мимо прошаркал, оставив нас наедине, орать не стал. Без понятия, почему я решил вообще, что он будет беситься и орать. Андрей подошел, на край моей кровати присел и минут пять молча пялился на прокол. А потом спросил: «Ты это в салоне сделал?». Я кивнул робко. Андрей смотрел на мой нос еще пару минут, как будто привыкал к изменениям. «Красиво, — резюмировал он лаконично наконец. — Почему сразу не сказал?». «Не знаю, — промямлил я неуверенно, подтянув одеяло к подбородку. — Думал, ты против будешь. А мне очень хотелось». «Я, по-твоему, вправе тебе что-то запрещать? — вот тут Андрей взбесился. Тон не повысил, но обиду в голосе я уловил очень четко. — Дём, я ебанутый, но не настолько же». «Знаю, прости», — покаялся я немедленно. Хоть и слукавил. Мы тогда лишь начали встречаться по-настоящему. И во многом я не знал еще наверняка, чего мне ждать. Не скатятся ли наши отношения в то, что он будет контролировать каждый мой шаг? Моя жизнь отныне полна запретов? Нам нравились наш секс и наши игры в наказания, но не начнут ли предпочтения в постели накладывать отпечаток на то, как мы ведем себя вне ее? Практика показала, что Андрей категорически против того, чтобы я подстраивался и принимал его мнение за непреложное руководство к действию. Он и про перевод на журфак постоянно говорил: «Подумай хорошо, что тебе надо. Не мне, не предкам твоим. Тебе». Моя же подсознательная тяга непременно докопаться до его мнения и под веселую дудочку выдать его за собственное доводила Андрея до тихого бешенства. Ссорились мы на этой почве так, что дважды чуть не расстались. Но не расстались. Я обещал — и действительно все силы пускал в то, чтобы слушать себя. Было ли мне страшно? Естественно. Я впервые решения пытался, не прикрываясь трусливыми мыслями об ожиданиях близких, принимать сам. Так что септум, как бы глупо, быть может, ни звучало, стал моей первой пробой ответственности за свое «Хочу». Ответственности нахлебался сполна. Прокол приходилось регулярно промывать физраствором и обрабатывать от попадания грязи антисептиком. Первые дни чувствовал украшение постоянно. Постоянно бил себя по рукам, чтобы не касаться его. Согласно рекомендациям, мне нельзя было бухать, а какое-то время и курить, и если без алкоголя я обходился прекрасно, то последнее мне давалось с огромным трудом. Курить тянуло зверски. На Андрея я смотрел с такой откровенной завистью, что ему пришлось на три недели почти полностью бросить вместе со мной и курить втихаря в моменты, когда мы не были рядом. Как он с моим носом носился, это треш. При жесткой позиции не лезть в мою жизнь и не перестраивать ее под себя Андрей оказался абсолютно припизднутым на тему здоровья. Если я забывал нос промыть и обработать, влетало мне до искр из глаз и отлучения от члена. Если у него на ночь оставался, нос мыл прямо при нем. Чуть я к сигарете тянулся, рычали на меня жутко. В нос мне смотрели чаще, чем в глаза. Только месяц спустя, когда я за ручку Андрея отвел с собой на прием к мастеру и тот при Андрее озвучил, что зажило на мне все, как на собаке, и теперь можно про прокол вспоминать раз в несколько дней, шиза наконец нас отпустила. Но септум и сейчас лишний раз не трогаю. Лежу и, глаза прикрыв, отвлекаюсь музыкой от желания пальцем шипа коснуться. Громкость в наушниках приличная, а все же слышу, как дверь открывается. Гриша минут пять назад свалил, а он меньше получаса в душе не проводит. Забыл мочалку? Тяну руку, глаз не открывая, к очкам на тумбочке. Опаздываю. Очки на меня, вздрогнуть заставив от неожиданности, надевают тотчас, осторожно дужки за уши заложив. — Ты как прошел?.. — спрашиваю хрипло, наушники вытащив, и фокусирую взгляд на Андрее. Думал, заранее напишет, и я спущусь к нему с пропуском для турникета. Край пледа подтащив, он садится рядом, пожимает плечами и вскользь улыбается. В карих глазах пляшут чертики. — Тамара Алексеевна дежурит, — отвечает. Ну конечно. Тамара Алексеевна за улыбку Андрея и комплимент новой прическе всю общагу продаст до последнего чайника. Он наклоняется, рукой оперевшись у подушки, и говорит прямо мне в губы: — Доброе утро. — Добр… м-м-м… — договорить не дают, да я и не против. Обхватываю шею Андрея руками и притягиваю к себе ближе. Его черная футболка, кажется, всю жару майского утреннего солнца впитала. Даже губам чуток тепла досталось: не такие ледяные, как обычно. Отзываюсь на поцелуй лениво, окутанный запахом, который обожаю. У его парфюма ебейший аромат. Костром пахнет. — Сдурел? — возмущаюсь с улыбкой, когда чувствую, что холодные пальцы, под одеяло забравшись, дергают ниже резинку моих пижамных штанов. Андрей не отвечает. Лбом упирается мне в плечо и тихо фыркает. Давать ему прямо в общажной комнате не собираюсь, даже несмотря на то, что от неторопливого поцелуя с языком у меня привстает. — Гриша минут через пятнадцать вернется. — Пятнадцать минут, — тянет Андрей задумчиво. Ведет губами вверх по моей шее. Пульс учащается моментально. Он посасывает мою мочку и замечает: — Два раза кончить успеешь… — Андрей оглаживает ладонью контур уже твердого члена поверх пижамных штанов, вырывая из меня протяжный выдох. Если бы у него остался с вечера, а не покатил обратно добивать в ночи курсач, нас бы не ограничивало время Гришиных водных процедур. Дыхание Андрея тяжелеет, он гладит меня настойчивее, обнаруживая интересное. — Ты без трусиков? Сглатываю. Пульс ебашит в висках, меня ломает от желания. Тем более что после вчерашнего я там готовый. Сделка с совестью решается в каких-то пять секунд. Отталкиваю его и сбрасываю одеяло, кидая быстрый взгляд на захлопнутую, но на ключ не закрытую дверь. Раздеваться начинаю. Андрей, без слов зеленый свет получив, стягивает футболку через голову и расстегивает пряжку ремня. Из заднего кармана его сброшенных на пол джинсов появляется презик. Трусы не снимает — так, приспускает под яйца, резинку по члену раскатывая. И вот Андрей уже на мне, а я, ноги перед ним раздвинув бесстыдно, глушу дыхание напропалую в его плече. Даже под одеяло не залезаем. Трахаемся как на измене. Быстро, грубо, разгоняя скрип матрасных пружин. Давлюсь стонами, и после каждого, сорвавшегося нечаянно, меня напополам с крепнущим возбуждением кроет паникой, что Нестеров за стенкой может не дрыхнуть. Но эти мысли гаснут, стоит Андрею заткнуть мне рот очередным поцелуем. Дрожит. Минуты за три он уже на грани от дерзости горячей и спешной, как украденной, ебли. Он протискивает ладонь между нашими телами, обхватывает мой член и трет головкой о свой твердый живот. Меня разматывает до цветных пятен на обратной стороне век. Очки чуть не роняю, подмахивая ему остервенело и обтираясь стояком о его холодные пальцы. — Андрей… — шепчу, когда, вцепившись свободной рукой мне в волосы, заставляет задрать голову и облизывает кадык. Принимаю его в себя до самого основания и, с трудом удержавшись от вскрика в голос, спускаю ему и себе на живот. Андрею много не надо. Кончает он, собирался или нет, на то, как кончаю я, издав короткий стон и задержавшись внутри еще на несколько секунд. Быстрее, чем запрягли, отлипаем друг от друга. Андрей помогает мне подняться на подкашивающихся ногах и доводит до туалета, чтобы, у раковины поставив, ополоснуть мне живот. Потом с себя сперму смывает. Полная резинка летит в мусорное ведро. Поверх нее Андрей набрасывает, отмотав от рулона, туалетки. Возвращаемся в комнату и, одевшись, в четыре руки поправляем сбившееся постельное. Без палева вообще. Садимся рядом на полностью заправленную кровать. Прихожу в себя постепенно, на стенку спиной откинувшись, хоть и дико не хватает чего-то. Доходит не сразу: мне Андрей обычно после утреннего секса кофе варит. Но я же твердолобый баран, который держит в рюкзаке дубликат ключей от его квартиры, а переезжать не торопится. Андрей единожды предложил, ключи вручив. Зная уже про мою способность надумать, что в случае отказа отношениям придет конец, он сказал: «Предложение бессрочное. Не захочешь — окей. Захочешь через неделю, месяц, восемь — окей. Донимать не буду». И ведь действительно ни разу не заикнулся больше. Я сказал, что подумаю. Думаю до сих пор. Не хочу задушить его в самом начале отношений. Мы два месяца встречаемся и всего друг про друга еще не знаем. Может, я ему быстро надоем в быту? Или надоем сам по себе? Я решил, что дам нам время до окончания учебного года, прежде чем вспомню про ключи снова. Хотя мне нравится просыпаться в одной с ним кровати. Ждать его кофе, а потом делать нам завтрак перед парами на нормальной плите и нормальной сковородке, а не общажном монстре. — Ритка зовет на день рождения в следующую пятницу, — говорит вдруг Андрей, прерывая ленивое молчание. Откидывается тоже спиной к стене и смотрит на меня изучающе, чуть больше внимания по сработавшейся привычке уделяя септуму. И я вроде в курсе, что Рита ему не больше чем подруга. Сама Рита тоже недолго ходила с разбитым сердцем и уже встречается с кем-то с журфака. Но я все равно напрягаюсь невольно. — Пойдешь? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос мой звучал непринужденно. — Без тебя — нет. — А меня кто-то звал? — удивляюсь несказанно. Меня зовет максимум Нестеров на свои вписки, и то я на них не пришей кобыле хвост. Пить, что нравится, нельзя, курить тоже. После прокола носа Нестеров вообще хуй пойми на что обиделся и давно меня не приглашал. — Угу. — Андрей не спускает с меня внимательных карих глаз. — Меня и тебя. — С чего вдруг? — не догоняю и хмурюсь. — Мы с Ритой толком не общаемся. — Я сказал, что без своего парня не пойду. Поперхнувшись воздухом, закашливаюсь, сгибаясь в три погибели. Андрею приходится похлопать меня по спине осторожно и дождаться, когда протру под очками глаза от выступивших слез. — Чего? — спрашивает, не дождавшись от меня внятной реакции. — Там много народу будет. И те даже, с кем Рита еще меньше общается, чем с тобой. — Я не об этом… — выдавливаю сипло. — Ты ей что… сказал, что я твой парень? — Нельзя было? — Андрей не язвит, он предельно серьезен. Мне кажется по тому, как он напрягается всем телом, он крупно сожалеет, что не спросил разрешения. — Да нет, — торопливо и неловко отзываюсь, не зная, как поточнее сформулировать мысль. — Просто… я не ожидал, что мы… не скрываем? — Окей, — замечает Андрей задумчиво, продолжая поглаживать меня между лопаток и пальцем выводить узоры поверх домашней футболки, — я ступил жестко. Надо было… обсудить. Просто Ритка в теме. Никому другому я не говорил. — И как она отреагировала? — спрашиваю робко. У меня уши горят, едва думаю, что Рита меня может проклясть на чем свет стоит, сложив дважды два и решив, что я увел Андрея у нее из-под носа. — Да никак. — Андрей безразлично дергает плечом. — Сказала, что в жизни бы не догадалась… Открывается с щелчком дверь в комнату, и Андрей тотчас убирает руку у меня со спины, резким рывком оказываясь на противоположном краю кровати. Заходит Гриша, в домашних шмотках и мокрых сланцах, растирая влажные кудри полотенцем. Кинув короткий недружелюбный взгляд на Андрея и получив в ответ полный взаимности взгляд, Гриша идет к шкафу и принимается методично раскладывать на полке мыльно-рыльные принадлежности. Они друг друга на дух не переваривают. Гриша вообще-то поц нелюбопытный. Ему абсолютно похуй, что Андрей в нашей комнате регулярно делает. Ненавидит его Гриша по той простой причине, что ненавидит человечество в целом — прямая цитата, кстати. У него по всем признакам мехмат головного мозга, а все, что его от мехмата отвлекает, автоматически приравнивается к ереси и подлежит сожжению на мысленном костре Инквизиции. Я привык уже. А Андрей вот не очень. Андрей, по моим подозрениям, на Гришу зуб точит тупо потому, что Гриша живет в одной со мной комнате и спит на соседней кровати. Вслух Андрей этого не признает, но мне кажется, он втихую до трясучки ревнует. Не знаю даже, как Андрею тактично намекнуть, что у Гриши роман с математикой, а я для него объект исключительно непривлекательный. — Собирайся, пойдем, — предлагает Андрей, не вытерпев в обществе Гриши и минуты потрескивающей электричеством тишины. — В универ пора. Поднимаюсь с кровати и иду собирать рюкзак. Пора так пора.

***

В ночь с субботы на воскресенье я остаюсь у Андрея, мы оба настраиваемся на горячее, но немного не в том смысле, в котором выходит в итоге. Обнаруживаю случайно совершенно. Мы целуемся в его кровати, и я вдруг понимаю, почему мне так непривычно: губы у Андрея теплые, и руки, под футболкой меня гладящие, теплые тоже. — Ты как себя чувствуешь? — спрашиваю настороженно, насилу от него оторвавшись. Злюсь на себя страшно, заметив только сейчас, что глаза у него немного слезятся, а на щеках болезненный румянец выступил. — Нормально, — хрипит Андрей. — А что? — Ничего, — говорю хмуро, сползая с него и поправляя футболку. Желание как по щелчку тревогой сменяется. — Где у тебя градусник? Андрей упирается вяло, но я все-таки меряю ему температуру и, взглянув на выскочившие тридцать восемь и три, бросаюсь вызывать врача. Страховка у Андрея платная, приезжают к нему чуть ли не быстрее скорой. Ставят ОРВИ, рекомендуют постельный режим, лекарства выдают прямо из чемоданчика и на месте выписывают справку для универа. — В общагу давай, — говорит тихо Андрей, когда врач уезжает, и кутается в одеяло. Если час назад он еще храбрился и утверждал, что электронный градусник глючит, то теперь его колотит от озноба так, что не скроешь и не спишешь на мелкое недомогание. — А то заражу тебя. — Если так, то уже, — замечаю резонно. «Чтобы я покатил к себе спать, оставив тебя в таком состоянии? Ты охренел?» — Никуда я не поеду. У Андрея сил нет со мной спорить, иначе точно уперся бы рогом. Он глаза закрывает и все трясется под одеялом. Сердце сжимается, когда смотрю на него, съежившегося на своей половине кровати. Знаю, что лекарства действуют не сразу, и Андрею придется потерпеть — да что там, обыкновенная зараза, все цепляли, — но так больно видеть его страдания, будто лихорадит не Андрея, а меня самого. Ложусь к нему, со спины прижимаясь, кутаю плотнее в одеяло и целую в теплый растрепанный затылок. Дрожать Андрей не перестает, но как-то расслабляется весь в моих объятиях. Минут десять молча лежим. Когда думаю, что Андрей уснул, и я могу сходить почитать инструкции к двум другим лекарствам, он цедит тихо: — Сука… я тебе все, нахуй, обломал. — Думаешь, я чисто потрахаться приехал? — уточняю возмущенно. — Ну явно не сопли мне вытирать, — проговаривает Андрей шепотом и шмыгает носом. — Забей, — советую, нащупываю платок под подушкой и ему протягиваю. Сглотнув ком в горле, я думаю о том, что боялся долго произнести вслух. О том, что мы не обсуждали, потому что Андрей никогда не давит, а я стремался после двух лет врозь и с мыслями о нем пустить глубже под ребра. Но я говорю все-таки: — Мы же не просто спим вместе. Хочу… чтобы ты мог на меня рассчитывать не только в сексе, ясно? — Хорошо, зайка, — отзывается он после долгой паузы. С трудом переворачивается на спину и позволяет взбить ему подушку, тяжело опускаясь на нее затылком. Глаза закрывает и говорит еле-еле: — Меня вырубает что-то. — Спи, — прошу мягко, — и не парься из-за хуйни. Болей спокойно. Болеет Андрей четыре дня. Температура быстро сменяется обыкновенной слабостью и соплями. Когда наступает рабочая неделя, утром я укатываю на пары, чтобы днем вернуться обратно и приготовить ему что-нибудь поесть, а потом и на ночь остаться с караулом. Андрей рвется в универ, едва градусник тридцать шесть и шесть показывает в первый раз, но я его не пускаю, напирая тем, что, если не вылечится, потом еще жестче свалится. В итоге он сидит в квартире безвылазно и послушно выполняет предписания врача. В частности жует цитрусовые, пьет таблетки и морсы и старается — на глазах у меня, по крайней мере, — не нервничать из-за того, что я ухаживаю за ним в мифический ущерб своему свободному времени. Не сказал бы, что мне это в тягость. Видеть, что он нездоров, неприятно, но заботиться о том, чтобы выздоровел — ни капли. Я еще ни разу не оставался у него без логического продолжения в виде секса. И эти четыре дня открывают мне глаза на то, что мы и без постели находим с легкостью, чем заняться вместе. Нам обоим, оказывается, нравятся сериалы в жанре мистики: глотаем два сезона «Очень странных дел» за четыре вечера, и могли бы больше, чую, если бы не ставили на паузу каждые минут десять, увлекаясь обсуждениями. Музыка, за исключением Оливера Три, нам нравится разная, но мы охотно обмениваемся запавшим из плейлистов друг друга. И нам постоянно есть о чем поболтать, стоит только рот открыть на любую тему и перестать загоняться, что ему нахуй моя болтовня не упала. Упала. Андрей с удовольствием поддерживает мое мнение, если согласен, с жаром спорит, если считает иначе, но, что самое главное, он очень внимательно меня слушает, что бы я ни нес. Может с денек мысль в себе помариновать, а потом произнести за ужином: «Вот ты вчера сказал…» Мне с ним не скучно, а ему — со мной. И почему-то кажется, что Андрей спустя четыре дня затворничества и моей компании отпускает внутри себя какой-то крупный заеб. Как будто он тоже боялся, что без долбежки по утрам и вечерам нам друг с другом ловить нечего. Как будто… тоже боялся, что надоест мне. В четверг Андрей чувствует себя достаточно бодро, чтобы отвоевать право курить на балконе. И вот тогда-то мы возвращаемся к разговору о приглашении на Ритину днюху. Соглашаемся, что оба хотим развеяться. — Уверен, что потянешь? — спрашиваю, намекая на то, что еще вчера Андрей сопли долечивал. Тянем одну сигарету на двоих, всматриваясь в свежий после дождя, зеленью укрытый двор далеко внизу. Помню, как голо и пусто здесь было в конце февраля. А сейчас столько народу на улицу высыпает каждый вечер: голосистые дети на площадках, взрослые, гуляющие с собаками и сами по себе, с работы идущие по тротуарам и пешеходным тропинкам через маленький аккуратный парк. — Да. Просто пить не буду. — Андрей дергает плечом и забирает у меня сигарету на последнюю тягу. — Буду твоим трезвым водителем. — Ты не водишь, — напоминаю насмешливо. — Трезво посажу тебя в такси и трезво довезу на лифте. — Андрей шлепает меня по заднице. Тушит дотлевшую сигарету в пепельнице. — Пойдем пожрать закажем. — У нас праздник? — У нас ты четыре дня у плиты горбатился, — сообщает Андрей, открывая дверь в комнату. — Ты говорил, любишь пиццу с грушей?

***

Чувствую себя в клубешнике на удивление раскованно. Система у Риты классная. С нее — закуски и горячее по мелочи, а алкоголь каждый себе оплачивает сам. Не стыдно пить, зная, что мои коктейли не ударят по чужому карману вкупе с реками спиртного, заказанного куда более близкими друзьями именинницы. Потому и приглашенных на праздник много: почти треть посетителей клуба, кажется, поздравляет сегодня Риту, и основное веселье гремит у занятых нами столиков, среди воздушных шариков, букетов и бесконечных пакетов с подарками. Музыка дубасит в колонках, все методично напиваются в интимной полутьме, разгоняемой мигающим светом стробоскопов, болтают непринужденно со знакомыми и незнакомыми, смеются и поднимают тост за тостом. Мы с Андреем презентовали Рите футболку с неизвестным мне персонажем манги, которую Андрей заказал по интернету, и букет роз, на который скинулись вместе. Рита меня даже обняла, обдав густым запахом духов, и меня как-то попустило от мыслей, что я встал на пути ее счастья. Они с Лешей, ее новым парнем, очень даже искренне сосутся у барной стойки и вылетают на танцпол через песню, никого вокруг не замечая. Подруги Риты за ее внимание чуть не дерутся, уговаривая покурить с ними кальян за столиком, но Рита хихикает и обещает сесть, когда ноги, оттанцевав свое с Лешей, сотрет до мозолей. Андрей, как и говорил, не пьет, а я рассчитываю на три коктейля — большее количество по кошельку ударит, а банковскую карточку, которую Андрей мне толкает настойчиво, я незаметно сую ему обратно в карман толстовки на молнии, пока с Пашей болтает. Вижу, что путешествие карточки отслеживает Юлька и сощуривается. Они с Нестеровым, разумеется, приглашены тоже. И мне так смешно становится, потому что лицо Нестерова вытягивается и меняется в выражении, когда он видит меня с бокалом Лонг-Айленда в руке. Как будто я отрастил рог посреди лба и превратился на его глазах в пьяного единорога. Он лишь после прокола в носу, кажется, стал догадываться, что я не такой пай-мальчик, каким меня нарисовало его воображение. Юлька вообще в наш с Андреем угол диванчика постоянно палит, против обыкновения не уделяя внимание безраздельно Нестерову. И когда я встаю и иду в туалет, она увязывается следом. Догоняет меня за плотной занавеской в пустом коридоре, где музыка играет тише. — Дём! — окликает, еле поспевая за мной на каблуках, на которых ходит редко, а потому путается в ногах. Останавливаюсь, оборачиваюсь и предлагаю ей руку, когда подходит, шатаясь, ближе. Юлька облегченно выдыхает, вцепившись в предложенную ладонь. Встряхивает завитыми русыми локонами. Волосы у нас одинакового цвета и даже оттенка, но у нее гладкие, тяжелые. Когда Юлька укладку делает, выглядит на миллион. Да даже когда лохматая летом по утрам дома в мятой пижаме шастает, все равно красотка. — В кедах же проще, — пеняю Юльке с улыбкой. Я уже в подпитии, и мне одновременно смешно, что Юлька старательно играет в леди, и жалко ее ноги, которые завтра не скажут ей за пытку спасибо. — Да уже пожалела, — шипит Юлька, морщась. Мы стоим, за ручки держась, как будто так и надо. Юлька, наклонившись и ладони моей не отпуская из боязни грохнуться, трет голень под подолом длинного серебристого платья. И ничего не говорит. Юлькин стиль. Она никогда первая не заговорит о том, что на уме насчет меня крутится. Дожидается вечно, когда сам все вывалю. Вздыхаю и решаю в этот раз не тянуть резину. Ясно же, что слышать хочет. — Да, мы с Медунцовым встречаемся. Юлька выпрямляется. Смотрит на меня ни разу не удивленными глазами. Уточняет скептически: — То есть спите? — То есть встречаемся, — поправляю мрачно. Мне пиздец не нравится, в какую сторону метит разговор. — Он тоже так считает? — спрашивает Юлька, высвобождая ладонь из хватки. Складывает руки на груди и воровато озирается, словно нас могут стены коридора подслушать. Голос понижает: — Дём, как бы он тебе сердце не разбил, а? Оно тебе нужно? — Конечно, — отзываюсь, заводясь с пол-оборота. — Сижу на очке и дни считаю, когда бросит. — Я не шучу! — обижается Юлька. — Юль, что ты хочешь? — спрашиваю устало и отчасти зло. — Если так переживаешь за мои чувства, хули сейчас этот вопрос? Ты бы еще на пятой годовщине ко мне подошла. — Я Андрея уже три года знаю, — отмерив несколько секунд тишины, произносит Юлька глухо. — Он ни с кем надолго не остается. Не хочу, чтобы ты стал очередным кубком на полке его достижений. Я думала, до тебя самого дойдет со временем… — Юлька поднимает на меня серьезные до ужаса глаза, так на мои похожие, и объявляет, набрав воздуха в грудь: — Мне Рита сказала, что опять его с Митрофановым видела. Позавчера ночью они сосались на вписке у Вышкина. Меня смех пробирает. Ржу как ненормальный, чуть пополам от хохота не сгибаясь и очки не роняя на пол. То ли алкоголь в мозг бьет с запозданием ударной вспышкой, то ли пружина напряжения разжимается резко, но остановиться не могу. — До или после того, — спрашивает ядовито знакомый голос, — как твой брат меня с ложки супом накормил и спать отправил? Замолкаю и оборачиваюсь. Меня все еще потряхивает от смеха. Не слышал, как Андрей подошел, и не знаю, какую часть разговора застал. Он смотрит на Юльку, как будто с трудом сдерживается, чтобы не ляпнуть лишнего. — Пойдем отсюда, а? — предлагаю, пока действительно не ляпнул и не пожалел. — Пойдем… Юлька, прислонившись к стене и спрятав взгляд, трясет головой, когда предлагаю проводить ее до столика. Я не уговариваю. Возвращаюсь в зал чуть позже, таки заглянув в туалет, и нахожу Андрея у барной стойки в компании красной Риты. — …я тебе поверил, — слышу, подходя ближе, как Андрей выговаривает запальчиво, — а ты решила, что это охуенно весело — через сестру моему парню лапши на уши навешать? О чем ты думала? — Уж явно не о том, — вскрикивает Рита со слезами в голосе, — что он у тебя ночует! Ты хоть кого-то, оттрахав, домой не отправлял? Чем он, блядь, такой особенный? — Это точно не твоего ума дело. Рита не отвечает. Потому что к ней со спины подходит обалдевший бледный Леша и спрашивает: — Малышка, че за херня?.. Мы с Андреем переглядываемся. Молча вопросительно киваю в сторону выхода, не переваривая происходящего, и он кивает в ответ. Выходим из клуба, коротко со всеми попрощавшись. Никто не спрашивает, что стряслось у барной стойки и почему именинница в слезах, только переглядываются и шепчутся. Ощущения гадкие. Рита поступила хуево, но у нее день рождения — и мы испоганили ей настроение в самый разгар веселья. Андрей вызывает такси, мы едем к нему домой, слушая Оливера Три в одних беспроводных наушниках-капельках на двоих. В башке полный раздрай, и дорога за окном сливается перед нечетким взглядом в мутное месиво огней и темени. Едем долго, потому что не планировали свалить так рано и попасть в вечерние пробки. Тревога множится в груди и грозится перерасти в полноценную истерику. Уже в лифте поднимаемся, и меня начинает крупно трясти. — Дём. — Андрей ловит мой взгляд в отражении зеркала. В резкий шаг оказывается рядом, обнимает меня со спины и спрашивает на ухо: — Ты чего?.. — Из-за меня, — произношу сдавленно, вцепившись в его руки, сомкнувшиеся на моем животе, как в спасательный круг, — у Риты праздник пошел по пизде. — Она сама себе его испортила, — возражает Андрей, не отпуская мой взгляд в отражении. Он такой, сука, красивый. Даже подуставший, потому что все-таки не вывез дальней поездки, только-только оклемавшись после болезни. В обычных черных джинсах, серой футболке без единого принта и толстовке на молнии, в которой я гоняю курить к нему на балкон. Пахнущий сигаретами, костром и Андреем. Немного, кажется, пахнущий мной. — Из-за меня, — говорю упрямо, — у тебя проблемы сплошные. — Например? — фыркает Андрей прохладно. В карих глазах отмечается огонек раздражения. — Например — у меня есть все, что хочу, и тот, кого я хочу? Ебать проблемы. — Слухи пойдут, — меня сейчас накроет. Унесет на волне паники туда, откуда не выплыву. Без него. «Сделай со мной что-то». — О нас. — Тебя это парит? — спрашивает Андрей серьезно, крепче прижимая меня к себе. — Я здесь ни с кем не дружу, кроме тебя, — произношу неуверенно. Что с того, если Голубев узнает, что я по мальчикам? Юлька знает и так. Она просветит Нестерова, а он поворчит и остынет. На остальных мне абсолютно насрано, пусть хоть пальцем в меня тычут в коридорах. О другом переживаю. — Но ты… — Если меня не поймут, то нахер мне такие друзья. Его дыхание, в противовес голосу охуительно горячее, жжет по шее. Сердцебиение учащается. Я с пугающей точностью знаю, что надо обоим, чтобы весь мир послать нахуй и от того, что в клубе случилось, забыться. Створки лифта открываются на пятнадцатом этаже. Андрей нехотя отпускает меня. Заходим к нему в квартиру, запираемся на ключ и скидываем обувь на пороге. Мы в домике. Безопасное место. Место, где он не боится быть таким, какой есть, а я — не боюсь просить. — Андрей, — говорю тихо, когда ключ бросает на тумбочку. Он поднимает на меня карие глаза, и я требую срывающимся голосом, находя в них, темных, жадных, подтверждение тому, что кроет нас с одинаковой силой: — Выеби из меня эту дурь. Андрей неподвижен всего секунду. Шаг в мою сторону делает нетвердый, будто не я, а он пил, заставляя назад зеркально отпрянуть и вжаться лопатками в стену. Медленно руку подняв, ставит справа от моей головы. Наклоняется и спрашивает, кончиком носа поправляя на мне съехавшие очки: — У тебя же с собой твои штучки? Киваю, еле сдерживая улыбку. Конечно. Я к нему как приехал в субботу с косметичкой с причиндалами для подготовки и сменной одеждой, так все и оставил — за неделю половину шкафа сюда перевез, потому что потел под одним с Андреем одеялом, пока он болел, и переодевался по два раза за день. Забавно, что мой бедный парень забыл, когда в последний раз меня трахал. Он водит своим носом по моему. Мимолетно касается септума холодными губами. Меня плавит от безыскусной нежности, подаренной каждым его жестом. — Иди, — просит Андрей надломленным шепотом, прикрывая глаза. Запрещает себе двинуться ближе, сжимая ладонь, которой в стену упирается, в кулак. — Только… не развлекайся там без меня. Поднырнув под его рукой, ухожу в душ. Поразительно, насколько быстро меня переключает. Все мысли прочь, кроме той, как бы поскорее нарваться. Раздеваюсь, вещи сложив на стиралке. Дергаю нижний ящик под раковиной и несколько мгновений в прострации пялюсь на содержимое. Тут не только моя косметичка. Бутылка физраствора, со времен ежедневной обработки септума оставшаяся, пузырь жидкости для линз, два запасных контейнера, спрей для волос. Когда я успел своим барахлом ему забить даже ящик под раковиной в ванной? Готовлюсь и не помню, когда делал это в последний раз в общаге, да и не уверен, что смогу там снова без дискомфорта. Там всегда на шухере, неловко от мыслей, что туалет у нас с Гришей на двоих, а в душе может кто-то в соседней кабинке мыться. У Андрея я никуда не спешу. Знает, что мне нравится под него полностью готовым ложиться, что не люблю, если ему приходится растяжку за мной заканчивать после прелюдии. Знает и не торопит. Полчаса убиваю точно. Терпение, истерзанное фантазиями, на пределе, и когда под душевой насадкой торчу, излишки смазки смывая, у меня встает. Послушный мальчик не стал бы трогать себя вперед обещанного. Но я и секунды не раздумываю, когда опускаю ладонь и обхватываю твердый член. Стон срывается с губ не от удовольствия, которого в ленивой дрочке мне мало, а от понимания, что за этим последует. Услышит. Не сможет не услышать. Как я добавляю в очередной стон голоса и тотчас, будто боясь палева, его глушу. Не могу кончить: категорически не получается в кайф вздрочнуть. Хочу, чтобы Андрей, с ним хочу, и все мое возбуждение — для него целиком копится. Немного смазки на головке выступает, да и только. Минут пять бестолково гоняю член в кулаке, давясь показательными стонами, а у самого чуть слезы на глаза не набегают. Все. Достало. Хочу к нему. Вылезаю из душа на непослушных ногах. Кое-как полотенцем обтираюсь, очки на нос цепляю, стекла протерев, и выхожу в коридор. В комнате горит торшер. Пока я в ванной был, Андрей поменял нам постельное. Он как раз заканчивает с подушкой, когда подхожу к кровати и зачем-то стыдливо прикрываю полотенцем стоящий член. Андрей поправляет наволочку и устраивает подушку на середине кровати. Замечает наконец, что мнусь, подходит и заинтересованно приподнимает край моего полотенца. По его губам пробегает усмешка. — Не получилось, зайка? — спрашивает, дразняще поддев холодным пальцем уздечку. Пульс учащается. Роняю полотенце, тянусь ближе и пытаюсь потереться бессовестно о его ладонь, но Андрей немедленно отдергивает руку. Спрашивает вкрадчиво, держа меня цепким взглядом: — Кажется, я не разрешал играть без меня? — Стою перед ним абсолютно голый, пристыженно молча, и кусаю нижнюю губу с внутренней стороны. Андрей велит коротко: — Ложись. По коже головы бегут мурашки от его тона. Забираюсь на кровать, подложив подушку под низ живота, и вжимаюсь щекой в простыню. Смотрю искоса, как Андрей раздевается, сбрасывая шмотки на пол. Он пропадает из вида, скрываясь в темноте коридора. Включается вода в незапертой ванной. Лежу и жду, считая минуты. Замираю, едва все смолкает, и в тишине отчетливо звучат лишь приближающиеся неторопливые шаги. Андрей возвращается к кровати, матрас прогибается, когда опускается на край рядом со мной. Ерзаю в предвкушении, сильнее сжимаясь. — Расслабь попку, — говорит Андрей тихо, с нажимом погладив меня по вскинутой заднице. — Поздно сжиматься. Ты ведь знаешь, что все равно тебя накажу. — Андрей… — зову жалобным шепотом. Прячу лицо в сгибе локтя, чувствуя, как очки впиваются в переносицу. — Пожалуйста, я больше не буду так делать, пожалуйста, Андрей… Его ладонь поднимается и тотчас опускается на задницу звонким и неожиданным первым шлепком. Вздрагиваю, жмурясь, и издаю короткий полустон сквозь сомкнутые губы. Жжется в месте удара, стыдно до спазмов в горле, и нестерпимо хочется еще. Андрей сдвигается ближе, подобрав под себя одну ногу. Шлепает меня снова раскрытой ладонью по послушно расслабленному заду, и на грани слуха, перебитого, казалось бы, наглухо током крови в ушах, я улавливаю, как тяжелеет его дыхание. Вижу, голову повернув, что пальцы свободной руки он держит на основании стояка, сбивая жажду кончить. Возбуждение накатывает интенсивнее, и я до одури жмусь к подушке твердым, чувствительным донельзя членом. Кроет от собственного скулежа, звучащего на ноте откровенного желания. Андрей порет меня легко совсем по сравнению с тем, как мы любим обычно. Чувствует, что после четырех дней воздержания я, подсевший на регулярную близость, спустить готов к седьмому шлепку. Андрей заканчивает на восьмом, с оттяжкой, чуть ощутимее, и растирает мою задницу ледяной ладонью. Разворачивает за плечо, укладывая на спину. Подушка летит в сторону. Андрей наклоняется, целуя меня в губы, и снимает с меня очки. Поднимается выше, коленями упираясь у меня под мышками, чтобы дотянуться до тумбочки. Подчинившись бездумно порыву, нежно прихватываю губами кожу у основания его члена, оказывающегося у меня прямо перед лицом. Андрей вздрагивает и замирает, позволяя мне пройтись поцелуями выше и слизнуть каплю выступившей смазки с крупной розовой головки. — Хочешь как следует пососать мне? — спрашивает, лениво растягивая слова. Киваю робко, облизываясь на предложение. Андрей опускает руку и большим пальцем проходится по моей нижней губе там, где я только что провел языком. — Не сегодня. — Шуршит упаковка. Андрей прикладывает колечко резинки к моему рту, пальцем проталкивая латексный конец между покорно разжавшихся губ. — Просто надень. Андрей упирается ладонями в матрас высоко у меня над головой. Обхватываю его рукой за пояс, заставляя ниже склониться над моим лицом, и, прижав губами презик к его головке, осторожно раскатываю, помогая себе немного зубами и стараясь не царапаться при этом, по его возбужденному члену, а заканчиваю уже пальцами. Горд собой невероятно. Ни разу не делал так, но получается с первого раза. И на дрожь его пробить получается. Провожу губами выше, позволяя себе немного пососать поверх латекса. Андрей издает тихий низкий стон и, не сдержавшись, толкается мне в рот. — Как же ты любишь сосать, — произносит на грани слышимости дрожащим не то от восторга, не то подавленного раздражения голосом. Отстраняется, вынимая член у меня изо рта. Ниже опускается, рывком разводит мои бедра и накрывает раскаленным тяжелым телом. Всматриваюсь в его лицо. Близко, все вижу даже с моей минусовой семеркой. Бешеные карие глаза, впивающиеся в ответ, растянувшиеся в улыбке губы, растрепавшиеся надо лбом каштановые волосы. Андрей наклоняет голову и покусывает едва ощутимо мою шею. Шепчет жарко на ухо: — Хочешь, чтобы я вошел в тебя, правда? — Да… — выстанываю и трусь членом о его напряженный пресс. Путаюсь пальцами в его растрепанных волосах, распаленный прикосновениями его губ и пальцев, мокрых от выдавленной из флакона смазки, которыми гладит меня по растянутому входу. — Да, Андрей, сделай это… Возьми меня… — Боже, какой же ты горячий там… — весь мой мир сосредотачивается на его голосе, полном похоти и нетерпения. На частом биении его сердца, которое чувствую грудью. На его дыхании, которое он не в силах больше выровнять. На его глазах, когда поднимает голову и долго смотрит в мои глаза. Смотрит так, словно и его мир сосредоточен сейчас на мне. Мы в точке пересечения наших мыслей. И ничего вокруг больше не существует, пока мы вдвоем. — Дём… Сердце пропускает удар. — Чего? — еле слышно отзываюсь, когда тянется поцеловать. Пускаю его в два неторопливых движения, дыша поверхностно и пытаясь привыкнуть. Пропадая где-то там, в бездумных коротких поцелуях. — Ничего. Он замирает во мне ненадолго, зайдя целиком, а после начинает двигаться, плавно покачивая бедрами и не переставая целовать, забирая себе каждый мой неровный выдох. Такой легкий секс, бережный, будто впервые, будто значит больше, чем обычно. Будто он про… — Просто я тут люблю тебя немного… — доносится до слуха, как в полубреду, когда я чувствую, что меня забирает медленнее, чем когда мы трахаемся интенсивно, быстро и грубо. По капле, но безвозвратно. — Ладно? Пульс заходится в мокрых висках. Закрываю глаза, позволяя Андрею ускориться. Перейти поцелуями на мой дрожащий подбородок и горло, схваченное до боли нехваткой дыхания. Что он только что сказал? Он хотя бы понимает, что говорит?.. Андрей жжет холодными губами по коже. Обнимает крепче, входя в меня до основания, держит на себе до неконтролируемой дрожи и темной пелены перед моими глазами. До требований, безмолвных, яростных, брать дальше, когда поднимаю бедра ему навстречу. — Я люблю тебя немного… тоже… — вырывается из меня вдруг, и шанса не оставляя солгать или притвориться, что не расслышал. Беру его лицо в ладони, всматриваюсь в знакомые черты. Блядь. Это же правда. Меня колотит. От его члена внутри, жара его тела и взгляда, поднятого к моим глазам в секундном удивлении. Из меня вырывается тотчас робкое: — Ничего же… страшного? — Все прекрасно, — глухо говорит Андрей. — Хорошо… Стискиваю его бока коленями, заставляя прижаться ближе. Он улыбается несмело, убирая мокрые пряди с моего лба, и я улыбаюсь в ответ. Знаем с точностью, что нам обоим надо сейчас. Андрей качает бедрами размашисто и быстро, берет меня жестче, на нужной мне грани между острым кайфом и болью. Целую его глубоко, выгибаясь навстречу и позволяя сцепить руки у меня за спиной. Он меняет нас местами сильным слитным движением. Рухнув на спину, сажает меня верхом, и меня прошибает сладкой долгой дрожью под этим новым углом. Отдышавшись и уняв головокружение, начинаю двигаться на его члене, ободренный поглаживанием холодных ладоней по напряженным бедрам. Завожусь нереально от позы, реакции Андрея, который жадно скользит по мне взглядом, не зная, на чем остановиться. На моем твердом члене, который шлепает его по животу с пошлыми влажными звуками, на моем лице или на руках, которыми упираюсь, склонившись, в его плечи. Андрей стонет протяжно, выбирая смотреть в глаза. Чувствую, что становится больше во мне, и срываюсь на стон вслед за ним. Так громко, что звук эхом отскакивает от стен квартиры. Так чувственно, что Андрей подо мной взвивается и, впившись пальцами мне в бедра, поднимается сам рывками и трахает меня, поплывшего окончательно, до тех пор, пока из меня сперма не брызгает тугими каплями ему на грудь и живот. — В меня… — говорю еле-еле, потому что у меня даже на языке пульсирует от интенсивности оргазма, и вместо того, чтобы расслабиться, я Андрея в себе сжимаю так, что кончаю еще — спустя несколько секунд после первого раза. — Давай… — настаиваю, испугавшись, что захочет вытащить и закончить сам, раз я уже все. Но Андрей трахает меня в расслабленную дырку, мокро хлюпающую от смазки, еще, пока я, губу закусив, улыбаюсь как ненормальный на прибойной волне удовольствия, водя влажным от спермы пальцем по его соску. Андрея это выбивает окончательно, кажется. Он вмазывается затылком в матрас и, гортанно вскрикнув, кончает в резинку, нагоняя меня на вершине кайфа. — Бессовестный, — хрипло произносит, облизывая пересохшие губы, спустя минуту или две, глядя, как я размазываю по его груди свою сперму. Он шлепает меня по заду, еще зудящему после шлепков, помогает мне слезть и укладывает рядом на спину. Смотрит на меня целую вечность и тянет задумчиво: — Ну и что мне с тобой делать? — Не знаю, — улыбаюсь беззаботно. Буря в груди унимается. Мне он нужен, а я ему. Все так просто. — Любить? — Я про душ, вообще-то, и смену постельного… — иронично отзывается Андрей. Наклоняется, убирает упавшие мне на лицо пряди и целует в губы. — Но твой вариант мне нравится больше. Он на первом месте.