Catharsis

aurora — all is soft inside deftones — elite (blanck mass remix)

Мир значительно отличался от того, каким его наизусть почти помнил Чуя. Знать бы ещё, что случилось, и как он здесь оказался. Он не просыпается, словно от долгого сна, будучи накаченным какими-нибудь препаратами, наркотиками или сыворотками, он не просыпается с головной болью, будучи вырубленным, он не чувствует боли вообще нигде, ни единой частью своего тела. Не просыпается после разрушающей Порчи, не чувствует сонливости, раскрошившихся костей и расплющенных в кашу внутренностей, не ощущает во рту привкуса крови — вообще ничего. Всё в порядке. Или почти всё. Воспоминания просто обрываются на одном моменте, а через мгновение Чуя уже помнит себя здесь, и никакой логической цепочки, которая могла бы привести его в это «никогде», он провести не может. Недостаточно информации — нет, у него совсем нет идей. Чуя осматривается, но всё ещё ничего не понимает. Всё вокруг кажется таким же привычным и знакомым, та же Йокогама, тот же портовый город, те же доки, корабли, торговые центры, дома, парки и скверы, даже каждый фонарь и каждая лавочка стоят на своих местах. На горизонте виднеются полуночно-синие воды залива, и небо на тон светлее, то же ночное, отражается в зеркальной глади. Где-то левее — островок Сурибачи, Чуе не видно, но он точно знает. В двух кварталах отсюда высится четырехэтажное здание агентства, в котором точно в такой поздний час никого нет, а рядом с самим Чуей, он видит, — стеклянные, глянцевые небоскребы мафии. На улице, однако, очень тихо. Чуе весь мир сейчас кажется таким искусственным, ненастоящим — словно очень хорошая подделка, почти неотличимая от оригинала матрица, иллюзия; он чувствует что-то не то, и его это очень напрягает. Он шагает вперед, к родному дому, к офисам Mori Corporation, в которых проводит большую часть своей жизни. Что ему ещё делать — по крайней мере, раз уж он оказался в такой близости к знакомому месту, значит, стоит начать расследование этой чертовщины именно оттуда. Жуткая тишина непривычным звоном отдает в ушах — ни гула машин, ни шума ветра, ни редких разговоров людей, бродячих кошек и собак, ни единого звука. Тишина давит на плечи тяжелыми широкими ладонями, тревогой подгоняет в спину, и Чуя даже злиться сам на себя начинает, топая шнурованными берцами по влажному асфальту. Только до него быстро доходят два вывода, и в них он уверен на все сто процентов: в Йокогаме нет людей — и в Йокогаме нет электричества. Улицы бесшумными призраками застывают во мгле ночной и кажутся странными и непривычными в полной темноте. Чуя, конечно, давно привык, что ночь — время мафии, но такой мрачной обстановки в Йокогаме он не наблюдал очень давно. Черные обелиски офисов разрезают облака, грузными и пыльными кучами нависающими на небе, словно устали каждый день в сезон дождей проливать свои слезы, но теперь даже привычная в последние полмесяца погода ощущается неестественной. Облака — приклеенные аппликации, а высотки мафии — башенки из кубиков. Размазанное покрывало зеленовато-синего небосвода ровно над горизонтом, с которым тучи не соприкасаются в тоненькой полосе. Чуе душно, хоть на улице и царит свежесть, и воздух даже пахнет озоном, но всё будто не то. Странно — думает он. Жмет кулаки крепче в карманах, вышагивая по влажному асфальту. Каких-то пять минут назад, казалось, он шел точно так же, по тому же пути, только теперь вмиг оказался будто во сне, что очень усердно копировал реальность. Каких-то пять минут назад он прятался от ожидаемой слежки, о которой его предупреждал информатор, только слежка эта возникла оттуда, откуда не ждали-не гадали. Конечно, Чуя заметил. Конечно, Чуя знал, кто следует за ним по пятам. Затылок чесался от зудящего ощущения взгляда, но он не мог позволить себе обернуться, хотя очень хотелось. И зарычать в лицо хотелось, и кулаком врезать, и, может, даже вырубить, чтобы не таскался этот придурок за ним хвостиком. А с чего такой интерес — Чуя даже не пытается понять. Что угодно может взбрести в голову эту, знакомую вот уже восьмой год, и разбираться в этих запутанных мыслях и мотивах, окутанных тягучей черной смолой и белоснежными нитями бинтов так же бесполезно, как воду набирать в сито. Чуе кажется, что он хорошо понимает его, поэтому останавливает себя от размышлений об этом человеке — с которым теми же нитями сквозь года повязаны — на том, что, ну, просто интересно стало. Влетело в голову навязчивой мыслью «А чем же там Чуя в своей мафии занимается?» и всё на этом. Впрочем, может он ошибается. Впрочем, может это именно Дазай виноват в том, где оказался Чуя? Он ведь и свернул за контейнер затем, чтобы спрятаться от лишних глаз, которые ещё могли следить за ним — снайперы на крышах, например, пусть Чуя и мог остановить любую пулю без вреда для себя. Или та самая «шайка воров», как их обозвал Мори-сан — их-то Чуя не боялся вовсе, видимо, зря. В любом случае, первым делом ему хотелось прижать к горлу забинтованной скумбрии свой клинок и ненавязчиво выбить из него объяснения, какого, мол, черта он шляется тут в недетское время по территории мафии. Как же. Стоило ему оказаться за стеной грузового контейнера, как все вокруг покрылось темнотой, словно его вырубило по щелчку пальцев — неизвестно, было ли это взаправду и сколько времени прошло, для Чуи все казалось мгновением. Он моргнул лишь раз и тут же оказался в абсолютно пустой и темной Йокогаме. Хотелось обвинить во всём Дазая — руки чесались и зубы скрипели от раздражения. Как же этот черт из табакерки невовремя появился — именно в тот день и в тот час, когда Чуя должен был в целости и сохранности вернуться к боссу в кабинет и предоставить важные сведения. Хотелось обвинить информатора, который в последний момент предупредил его о слежке, а сам ушел в закат и был таков, будто не только что пригрозил Чуе скорой смертью за передачу таких данных. Хотелось обвинить и воров, которые позволили себе вломиться в архивы Портовой мафии и выкрасть оттуда папку с важными документами, вскрыли, блять, чертов сейф на сигнализации, и тот даже не пикнул — предатель. Глупая железяка. Хотелось обвинить, возможно, совсем немного, но — Мори, потому что именно босс поручил Чуе разбираться со всем этим навалившимся разом дерьмом. Однако он всё ещё оставался главой порта, и слов Огая Чуя ослушаться не мог, а ещё был предан мафии и уважал каждое слово босса — потому и винить его не за что. И ведь на самом деле винить стоило только самого себя. Потому что он сам влез в это дело в одиночку. Сам пошел на встречу с информатором. Сам посчитал, что справится с любой трудностью — ха, неужели есть в мире такая вещь, которая не под силу будет самому повелителю гравитации, главе Исполнительного комитета Портовой мафии и носителю разрушительной силы бога Арахабаки? На каждую рыбу найдётся рыба покрупнее — вспоминаются слова, которые когда-то очень давно в знак предупреждения дружеского говорил ему Липманн. И слова эти пропитаны запахом вина, больничного халата Дока, моторного масла от Альбатроса и дымом крепких сигарет. Тех самых, с летучей мышью на коробочке. И слова эти размыты туманом времени, и Чуе хочется с улыбкой пошутить, но выходит только раздраженно сжимать кулаки в карманах — сдаваться в первые минуты он никогда не был согласен. И никогда не отступится от своего, каким бы ни был его путь, какие бы трудности его ни ждали впереди — никогда нельзя свернуть назад. Вот главный принцип Накахары Чуи, нынешней правой руки босса Портовой мафии. Потому он идет дальше, разглядывая город и подмечая всё больше деталей. Брови сдвигаются к переносице. Чуе не нравятся абсолютно все странности, которые, как оказалось, поджидали его в этом очень похожем на настоящую Йокогаму мире, только Чуя не глупый и не слепой — не мог так резко весь город остаться и без света, и без людей. Может, всё-таки его самые первые догадки верны, и город накрыла какая-нибудь способность эспера, как было с туманом Шибусавы, потому все обычные люди исчезли? Или, может, в мире появилась новая эпидемия, из-за чего всех жителей эвакуировали в срочном порядке — тогда возникает логичный вопрос, где в этот момент был сам Чуя и почему ничего не знает? — Ублюдский информатор, — цокает под нос Чуя и достает из карманов пачку крепких Golden Bat без фильтра — тех самых, из покрытого пылью и кровью прошлого, от которого ему не отступиться и не отмыться; тех самых, которые не может бросить, хоть и курит редко-редко. Он цокает ещё раз, когда понимает, что осталась всего пара штук. Первая затяжка прочищает тревожные мысли в мозгу, и он медленно выдыхает дым, что растворяется во мгле, сливается с облаками и темным-темным небом. Мори предупреждал его, вообще-то — в своей завуалированной манере, но предупреждал, что даже шестеркам своим в нынешней ситуации доверять нельзя, а тут — человек не из мафии, не причастный почти ко всем этим делам, так, торгаш информацией. Стоило убить его сразу. Внутри главного офиса мафии ещё тише, чем на улице — ни встречающих каждое утро девушек за стойкой, ни охранников у дверей, ни знакомых шестерок из отряда Чуи, что выходили в курилку во время обеденного перерыва. Огромными серебряными буквами вывеска с надписью Mori Corporation даже не отблескивает — и света-то нет ни в одном из коридоров. Все экраны молчат мрачно, и Чуя в них видит свое отражение, как в зеркалах. Лифты не работают тоже — но отсутствие людей волнует гораздо сильнее. Может, и правда Чуя всё пропустил, будучи на задании, потому что не может быть больше логичного объяснения такому пустующему зданию мафии. Оно всегда хорошо охраняется, особенно от посторонних — Мори тщательно следит за безопасностью, как своей, так и всего штаба сотрудников, и если в здании нет даже охраны, значит, и самого босса здесь, скорее всего, тоже нет. Чуя поднимается на свой этаж пешком, заглядывает в кабинет, очевидно, пустой и молчаливый, потом топает растерянно в зал переговоров, в котором, как ни странно, тоже никого нет. На столах стоят запечатанные бутылки с водой, чистые листы и ручки, все равно что перед собранием исполнительного комитета. — Ничерта не понимаю, — бурчит под нос Чуя, задумчиво проводя рукой по гладкой поверхности стола. Ему впору злиться, только не на кого. Он проверяет телефон — экран почему-то не зажигается, и Чуя рычит разочарованно. Разряженный глупый кирпич — даже связаться невозможно ни с кем, что толку от этого творения технического прогресса. В этом же самом здании, Чуя вспоминает, два месяца назад вместе с детективным агентством был пир в честь победы — вампиризм закончился, конца света не случилось усилиями объединенных организаций, и тогда же общими силами удалось доказать невиновность ВДА. Спасибо хитрецу Рампо и Дазаю, который следил за Достоевским будучи в тюрьме. Чуе хотелось тогда, если честно, набить Дазаю рожу, потому что его все планы он так же сильно ненавидел, как и уважал и принимал. Чудом они все остались живы. И тогда именно Мори с Фукудзавой организовали праздник, пригласив на него помимо Агентства в полном составе ещё и Люси, Эдгара и даже Фицджеральда с милой помощницей Луизой. Правда, веселиться тогда Чуе не хотелось вовсе. Он смертельно устал от всех этих интриг и сумасшедших дней, пока весь город стоял на ушах из-за «террористов», но не мог не помочь своим близким людям. Не мог не помочь своей семье — мафии, а ещё какое-то едкое чувство долга перед жителями города и даже перед невероятно умными и сильными духом детективами не давало ему сдаваться. Дазай тоже был там, тянул медленно свое шампанское из высокого хрустального бокала, мило улыбался и разговаривал с каждым в этом зале, а потом, когда Чуя ушел на крышу, нашел его и молча остановился рядом. Взгляд его был направлен куда-то за линию горизонта, за которым спряталось весеннее солнце, а ветер, легкий, шелковистый, трепал едва-едва его каштановые кудри. — Ты когда-нибудь думал, как закончится этот мир? — протянул тогда Дазай негромко, не глядя на Чую. — Что, если однажды над Йокогамой нависнет такая угроза, с которой ни один эспер в этом городе не справится? Что, если в один день мы все умрем, исчезнем, растворимся, как сахар в воде? Жизнь людей так быстротечна и коротка. Чуя вздохнул и крепче сжал пальцами ножку своего бокала — за такие размышления после едва не случившегося конца всего хотелось разбить этот самый кусок хрусталя о кудрявую голову. — Я хотел бы умереть в бою, знаешь. И рассыпаться по небу цветами фейерверков после всеобщей победы, чтобы глядя на них, все они вспоминали о недолговечности жизни — она такая же быстрая, как огни в небе. Ярко разгораются за считанные минуты, а потом исчезают, сливаясь со звездами, — его лицо украсила мечтательная и грустная улыбка, и Чуя, отвыкший уже от вечных упоминаний смерти со стороны Дазая, раздраженно нахмурился. — Дазай… — Разве это не романтично, скажи, Чу? Ему стоило огромных сил не разразиться в агрессивной тираде — а, да к черту всё. Чую сегодня раздражает любой неверный вздох, а уж раз это чудо в перьях, главный источник раздражения, рядом, то и сдерживаться сложнее в миллион раз. И Чуя не сдержался. — Да нихрена. Распоряжаешься своей жизнью, как половой тряпкой, так ещё и подключаешь агентство своё к этому. Вертишь их верой в себя, кукловод хуев, посылаешь на верную смерть — что для тебя стоит жизнь любого другого человека, если даже своя не волнует? А если бы они все умерли, а, чертов Дазай? Они правда могли умереть, но пошли по твоему плану, чтобы не дать концу света случиться. С чего ты вообще мог быть так уверен, что агентство выйдет победителем? — Я и не был, — просто пожал плечами Дазай, перебирая пальцами по ножке бокала. — Но победа за нами, так есть ли смысл переживать об этом сейчас? Не ты ли всегда готов был в пекло сунуться, чтобы остановить угрозу городу? И ведь сунулся, даже будучи неуверенным точно, смогу ли я тебя остановить. Ублюдок. Дазай знал, о чём говорит, напомнив Чуе о том тумане и огромном драконе, вызванном сингулярностью. И Чуя ведь правда рисковал собственной жизнью, используя Порчу в тот мрачный день — а иначе весь его родной город превратился бы в пепел, серыми хлопьями оседая на горячую землю. И Дазай был, может, даже прав, только Чуя соглашаться с ним никогда не любил. — Я бы умер за мафию, я готов отдать свою жизнь за интересы Йокогамы и своей организации, и я поклялся боссу. Я согласен был на это с пятнадцати лет. А ты? Для тебя всё это — игра. Шахматная партия, соревнование, кто изощрённее план придумает. Чуя пнул какой-то маленький камушек — откуда взялся на крыше — и он стремительно рухнул вниз, спустя считанные секунды тихим ударом столкнувшись с землей. Ему стало противно, когда Чуя взглянул вслед — и даже тошно, потому что представилось, как Дазай сам с этой башни чуть не рушился несколько раз. А однажды и правда прыгнул, только Чуя и успел его поймать почти над землей, чудом избежав и его смерти, и своей — иначе на черном асфальте перед мафией растеклось бы пятно разбитых всмятку мозгов и лужицы крови. — Разве это так плохо? — Дело не в том, что плохо, а в том, что эти люди — не какие-то шестерки, которыми ты мог когда-то раскидываться. Они все доверяют тебе. Даже твой план пошел по пизде, вспомни, и мы все выжили благодаря случайности. А могли не выжить. Ветер резким порывом взметнул волосы Дазая, открывая вид на лоб, и тот пригладил свои пушистые топорщащиеся пряди свободной рукой, хоть и не очень помогло это. — Я и забыл, какой ты добрый и милый защитник всего живого, Чиби-чу, — Осаму, умиляясь, улыбнулся так, словно смотрел на непутевого щенка. — Никогда не думал поработать в агентстве? — Нихуя не смешно, — огрызнулся Чуя. Как бы ему ни хотелось продолжить перепалку и доказать мудачество Дазая, его уже тошнить начинало от присутствия рядом детектива. Придерживая рукой шляпу, он злобно протопал до двери с крыши — и напоследок резко выдохнул: — Ненавижу тебя. Дазай тихо усмехнулся, словно ожидал этого — как же просто предугадать все слова Чуи. — И ты всё равно доверяешь мне, — его голос звучал неожиданно мягко, сладким медом летел вслед уходящему мафиози, и тот не мог не согласиться с ним — не из-за того, как доверительно и спокойно эти слова были сказаны, а потому что правда. Чуя доверял Дазаю свою жизнь. Тем же шелестом опадающих осенних листьев он вторил ему: — Хотел бы я никогда не верить тебе, Дазай. Он точно знал, услышал позже от кого-то из детективов — Йосано, кажется, что Дазай ушёл на балкон вместе с Хироцу — то ли покурить за компанию, то ли побеседовать о чём-то своём, неважно; а после и вовсе ушел с праздника. И никто его не видел, и слыхать не слыхал, а Чуе — и то в радость. Нет больше раздражителя перед лицом. Только пил он всё равно больше привычной нормы, и развезло его куда сильнее — прошли уже те стадии, когда хочется спать, когда хочется обвинять во всех грехах бывших напарников, и даже стадия, когда согласен под градусом на любой бред. Остановилась эта «попойка», как уже хотелось в сердцах обозвать пир в честь победы Чуе, на его абсолютном и полном погружении в состояние нестояния — и лицо не выражало ничего уже, никаких ярких эмоций, и думалось отчего-то только о плохом, и вспоминался всякий бред бесполезный, который хотелось выкорчевать с корнем из головы, как сорняк. И Чуя не рад был даже такому состоянию, очевидно, потому что хотелось ему забыть обо всём вовсе — только не вышло, учитывая сколько он выпил. И всё, что было дальше, пошло снежным комом по накатанной. В реальности Чуя вздрагивает из-за неожиданного голоса, что слышится за спиной, а собственные слова растворяются елейной дымкой в полумраке стен мафии. И ощущается этот голос так, словно из могилы восстал мертвец — такая ледяная дрожь пробегает по его спине, окатывает холодным потом. Он забывает, как сделать вдох — и не может понять, кажется ему или правда этот человек сейчас позади него. — О-очень интересный прикид, Чуя! Ты что, одеваться разучился — где твоя любимая шляпа? Кровь в жилах стынет. Чуе огромных усилий стоит обернуться и не отшатнуться — и когда он с нервно раскрытыми глазами, наконец, смотрит себе за спину, то видит… абсолютно ничего он не видит. Чёрт. Показалось? Уже галлюцинации на фоне стресса и переработок? Нет-нет, давайте как-нибудь без этого, Чуя ещё не настолько стар. — Альбатрос? — на пробу зовёт он, будучи уверенным, что точно слышал его голос — хотя и умом понимает, что его друг из Флагов умер шесть лет назад. Чья-то ледяная ладонь опускается на его плечо, и Чуя снова резко разворачивается, чтобы увидеть перед собой улыбающееся лицо Дока, его белый халат и даже привычную капельницу в свободной руке. — Ты сказал, что Док выжил, — снова говорит кто-то голосом Альбатроса, и в нём слышится упрек и горькое сожаление. Чуя пытается оглядеться, отойти на шаг назад, но рука Дока держит за плечо крепко, не выпуская из мертвой хватки. — Я не… — понятия не имеет, что сказать, как объясниться перед мертвыми друзьями, чьи могилы он так часто посещает, на чьих могилах столько слез выплакал, хоть и не признавал этого. Перед чьими могилами он извинялся столько раз, сколько не счесть. Позади Дока призраками прошлого возникают остальные флаги, показываясь, наконец. Пианист и Айсмен с грустными лицами, Липманн с окровавленными блондинистыми волосами и Альбатрос без привычных солнцезащитных очков — так он выглядит гораздо серьёзнее и мало похож на активного и безбашенного себя; вернее, каким он был когда-то. Док бледный и худой — бинты и халат висят на нем похлеще, чем на Дазае. Чуе хочется прямо здесь умереть. Провалиться сквозь землю и исчезнуть. Или выколоть себе глаза, чтобы не видеть этих взглядов, обреченных, сожалеющих, тоскующих — о том, что Чуя не спас, Чуя виноват, Чуя оставил друзей. О том, что Флаги хотели бы задержаться в этом мире подольше, хотели бы увидеть взросление и становление Чуи Исполнителем, хотели бы переиграть всё так, чтобы их дорогой друг не был настолько несчастен из-за них. — Мы хотели, чтобы ты стал следующим боссом Портовой мафии, Чуя, — говорит Док и криво улыбается — губы потрескавшиеся и сухие, зато в глазах нет больше той пугающей смерти, коей веяло от него и остальных Флагов. Чуя отлично помнит, что эти слова ему передал Мори Огай ещё когда в городе беспорядки наводила Гильдия. Как все пятеро подписали тот самый аналог Серебряного оракула, только от подчиненных к боссу — Стальной оракул. Помнит, как перед глазами пронеслись лица Флагов, и их голоса звонкими колоколами прозвучали в голове — мы правда в тебя верим, Чуя, мы хотим, чтобы это был ты. Именно ты этого заслуживаешь. А потом Дока словно разрезает невидимая пила, и он, обливаясь литрами крови рушится на пол — Альбатрос начинает неистово смеяться, а Айсмен достает пистолет и перезаряжает его, зачем-то наставляя на Чую. — Что ты наделал?! Что ты наделал, ответь, Чуя! — кричит Альбатрос, заливаясь страшным ненормальным хохотом, а из глаз его, не скрытых очками, начинают литься кровавые слёзы. — Я ничего не делал, Альбатрос! — качает головой Чуя. — Послушайте, я… мне жаль, правда, но… Выстрел. Чуя уворачивается на автомате и уже хочет активировать способность, чтобы защитить себя, но ничего не получается. Чёрт возьми. Она не работает. Смутная Печаль, дар гравитации — не работает, и Чуя пугается ещё сильнее. Впрочем, не в первый раз приходится иметь дело с тем, что есть. Он ничего не понимает, он чувствует душащую вину и невероятно сильную панику, хоть и старается держать себя в руках и не забывать дышать, и сейчас важнее всего, конечно, не его ментальное состояние — а сохранность жизни. Чем ему думать, если он будет мертв, не так ли? И Чуя бежит к лестнице, стремительно спускаясь вниз — легкие раздирает от нехватки кислорода и бесперестанного бега, но останавливаться нельзя. Он петляет, едва не врезаясь в перила и железные двери, ведущие на этажи, пока в голове красным аварийным огоньком горит мысль — они все не настоящие. Они все давно умерли. Их нет — они не существуют. Это всё нереально. Только пули, которые врезаются в стены и отскакивают от железа, кажутся очень даже настоящими. Он без разбору бежит на первый этаж, и только внизу замечает, что за ним нет никакой погони, и вокруг настолько тихо и молчаливо — что это только усиливает паранойю. Тишина не успокаивает, а сильнее напрягает, но Чуя оглядывается вокруг и не видит ни одного человека — или призрака, галлюцинации, чем бы это ни было. Он осознает себя на полпути к главному выходу-входу, всё ещё настороженно осматриваясь, будто никогда раньше не был в этом здании, будто не прожил здесь половину своей жизни. Его тело сковывает страх и вина, с невероятной силой вернувшаяся спустя столько лет — Чуе казалось, он пережил это, перегрустил и отпустил, даже с Верленом общался более менее нормально — насколько нормально может быть после такой утраты от его рук. Оказалось — не отболело. Конечно, ты виноват, глупый Чуя — шепчет чей-то язвительный голосок, но он точно знает, что это больше не галлюцинации и не призраки прошлого, а его собственные мысли. Виноват, виноват, виноват. Хочется — снова — выкорчевать из головы эти навязчивые обвинения и дикую ненависть к себе, но самому успокоиться не получается, а вина рядом нет и подавно, поэтому Чуя достает ту же потрепанную уже пачку сигарет и покоцанную временем зажигалку, которую ему подарил Хироцу, и закуривает прямо в здании. Плевать уже, вокруг ни единой души, да и посмел бы кто ему что-то сказать. Жизнь вливается во все окружающие Чую мониторы внезапно и резко, пугая и отвлекая тем самым от неприятных размышлений. Он не ожидает, но возобновление электричества радует его ровно секунду. В следующую он вчитывается в одну единственную фразу, горящую на неоновом фиолетово-синем фоне, и этот экран повторяется на каждом электронном устройстве вокруг него. «Поднимитесь на крышу восточного здания Мафии!» Чуя хмурится. Какой бы очевидной это ни была ловушка, ему не остаётся больше ничего — только играть по правилам этого мира. У него ведь даже способности нет, и это досадно, но Чуя достает из-за пазухи припрятанный любимый клинок, крепче сжимая в руке. В кабинет подниматься напряжно — к чёрту слово «страх» — Чуе кажется, что там его поджидают распиленные-разломанные и полумертвые Флаги, и вновь чувствовать это кошмарное сожаление ему не хочется совсем. Нет, он не боится — он просто оберегает себя. Ему ещё нужен чистый разум, чтобы проверить крышу соседнего здания и разыскать ответы на свои вопросы. Чуя заходит за стойку администрации и достает из верхнего ящика пистолет — старый добрый пневмат на шестнадцать патронов — и засовывает за ремень. Подстраховка никогда не будет лишней. На самом деле, пистолеты эти прятал в самые интересные и неожиданные места ещё Дазай, когда был в мафии, чтобы позлить работников и заставить поискать оружие, но его привычка оказалась, на удивление, полезной. Так, если мафиози останутся безоружны, они точно будут знать, где искать спасение. Его напрягает каждый последующий шаг, но Чуя не боится; только всё равно прислушивается к каждому шороху. И, как назло, в соседнем здании мафии точно так же тихо, словно на кладбище. Лестничные пролеты он преодолевает за пару минут, открывая, наконец, дверь на крышу — и тут же выхватывает пистолет, направляя на сжавшуюся фигуру в десяти метров от него. Этот человек, услышав щелчок снятия с предохранителя, мгновенно оборачивается — хоть Чуя и передвигался тихо, как мышь, но всё равно не остался незамеченным. Тогда узнавание скользит на лице стоящего у края крыши, и он даже смущённо поднимает руки, глядя не на дуло совсем, а в глаза мафиози. — Чуя-сан? — говорит, едва не запинаясь, и взъерошивает светлые волосы. Чуя опускает пистолет, удивленно поднимая бровь. — Тигр? Что ты тут делаешь? Ацуши облегченно выдыхает и счастливо улыбается, бросаясь чуть ли не в ноги Чуе, но сдерживает свой порыв обнять — всё же, от Дазая слышал, каким агрессивным может быть этот невысокий исполнитель мафии. Выглядит он, правда, сейчас совсем не грозным и злым — напротив, хмурится и пытается понять, что происходит и какого черта тут забыл Накаджима. — Я так рад, что встретил вас, Чуя-сан! Я думал, все люди пропали, и никого не смог найти в агентстве. И моя способность… она не работает, и я так испугался! А потом подумал, может, в мафии что-то знают, и побежал сюда, а здесь — то странное сообщение на экране, и я думал, что его оставил Дазай, как уже было тогда, а тут — вы… Как же хорошо, что я не один! — Значит, город и правда пуст, — бормочет под нос Чуя, пряча пистолет обратно за пояс. Он слушает нервный и невнятный рассказ Ацуши вполуха, отбросив все попытки успокоить его. Здесь, на крыше, даже ветер не дует, оттого вся ситуация кажется ещё более странной. Полоска горизонта совсем будто не изменилась с момента появления здесь Чуи, хотя это наверняка ему просто кажется из-за череды необъяснимых событий. Тревожное ощущение всё ещё щекочет спину, словно кто-то наблюдает за ним — из-за странного появления призраков-Флагов, что до жути напрягли и напугали — и Чуя вновь старается успокоить себя тем, что их здесь и быть не может, ни живых, ни мёртвых. А может быть это лишь побочный эффект из-за его мыслей о Дазае — спасибо, милый Ацуши, что напомнил в очередной раз, какие у него могут быть идиотские планы — и из-за того, как он следил ненамеренно за ним вчера. Словно до сих пор наблюдает откуда-то из-за угла, невидимый зритель, свидетель всех странностей, кукловод, тянущий за ниточки всех доверенных себе людей, управляющий каждым шагом, и обязательно он сделает так, как нужно ему, и никто не будет знать, что действует точно по плану Осаму Дазая. Почему Чуя так в этом уверен — сам не знает. Может, ему только хочется верить, что вся чертовщина объясняется так просто; что непутевому детективу захотелось опробовать, например, новое оружие для противника на своих подчиненных и на бывших напарниках. Или что Дазаю настолько стало скучно в душном офисе, что он нашел эсперов и придумал целый мир без людей, чтобы поиздеваться — кто его, нахрен, знает! Он чувствовал, что не так тут всё просто, и всё это — только начало чего-то более масштабного, чем просто попытка напугать. И Дазай тут мог быть совсем не при чем. Уж он точно не стал бы красть важные документы, связанные с Чуей, из архива мафии — он всё это и так прекрасно знал и помнил, лично присутствовал при вершении тех событий и даже принимал участие, чёрт возьми. Чуя понимает, что завис, когда влажная и прохладная от нервов рука Ацуши касается его предплечья — чудом он не вздрагивает и не ранит бедного детектива клинком, всё ещё зажатым в ладони. — А вы… давно здесь, Чуя-сан? Ацуши смотрит обеспокоенно, замечает непривычную для мафиози одежду и слегка взъерошенные волосы — высохли неровно после ливня и закудрявились сильнее. — По ощущениям — пару часов. А ты? — Тоже, — жмет плечами и улыбается уголком губ. — А… Можно вопрос? — Ты уже его задал, тигр. Ацуши виновато поджимает губу и даже прячет руки за спиной, но Чуя мгновенно смягчается в лице, видя, что тот не понял шутки. — Ладно, валяй. — Это вы послали то сообщение на все экраны? Конечно, он ничего не посылал. У него самого даже телефон не работает, а навыками программирования и взлома Чуя не обладает. Даже его сила будто исчезла в этом месте — и даже рычания Арахабаки в груди не слышно! — отчего ему приходит внезапная мысль, что не мир на самом деле опустел, а сам Чуя оказался внутри чей-то способности. Вот чёрт. В книге Эдгара По ведь было почти так же — Чуя знает, почувствовал на своей шкуре, спасибо умнику Рампо. — Это не я, — цыкает Чуя и делится своими предположениями с тигром. — Я думаю, мы внутри способности — наши дары здесь не работают, вокруг нет людей и не работает электричество — всё сходится. — Значит, сообщение послал эспер, обладатель этого дара? — Ацуши почесывает подбородок. — Он хотел, чтобы мы поднялись на крышу, но зачем?.. — Как приятно наблюдать за вашими размышлениями! У вас получится, подумайте ещё, мои дорогие гости. Голос звучит отовсюду и из ниоткуда одновременно. Чуя и Ацуши оборачиваются, пытаясь распознать источник звука, но ничего не находят. Та же густая тишина возвращается, словно не было никакого внезапного вторжения странного голоса, словно это была лишь слуховая галлюцинация. Ацуши даже спрашивает неуверенно, слышал ли Чуя-сан эти слова. Он скользит взглядом по всей крыше, даже шагает ближе к краю, осматривая город и соседние столбики-небоскребы. Крыша ровная, покрытая каким-то шершавым черным материалом, а ещё на ней высятся железные штыри антенн и громоотводов. Край невысокий, на нем нет никаких заборов и защиты от случайного падения, защищен только металлическими листами с острыми краями. По тому же краю со всех сторон проведены красные яркие огни — заградительное освещение, чтобы самолеты и вертолеты в любую погоду видели высокие небоскребы. Даже сейчас они горели вне зависимости от того, что весь остальной город окутала тьма. На этой же крыше была вертолетная площадка с огромной белой буквой Н, нанесенной на покрытие. Внизу — молчаливые пустые дома, темные и мрачные дороги, оставленные на них машины, а из света — только рекламные экраны, на которых горит та же неоновая надпись, что и на всех телевизорах и планшетах в здании мафии. Перед ними на десятки метров выше восточного здания и остальных трех находится главный офис мафии, в котором Чуя только что был, и из которого сбежал с тревожным цепким ощущением. Там, за панорамными окнами прячется кабинет Огая Мори. Чуя смотрит на соседний небоскреб справа от себя — и тогда в глаза бросается элемент, которого точно здесь никогда не было. Канат, натянутый между крышами, слегка покачивавшийся будто от ветра — потому что ветра не было вовсе, ни единого дуновения воздуха. — О, чёрт, — выдыхает Чуя. Ему хочется верить, что это не то, о чём он подумал. О, чёрт. — Вы что-то поняли, Чуя-сан? Ацуши подходит к краю крыши тоже, пытаясь разглядеть, что такого неприятного увидел Накахара и почему его руки раздраженно жмутся в кулаки. Ему всё это очень не нравится. — Итак, ваши варианты? — вопрошает ровно, без тени эмоций неизвестный голос, рассыпаясь эхом по ночному небу. — Чего ты хочешь, ублюдок-как-тебя-там? Это какая-то проверка? Испытание? — Чуя поднимает глаза выше, а его слова звучат твердо и уверенно, хотя сам он не хочет верить в своё предположение. — Мы должны пройти по этому блядскому канату? — Бинго! Что ж, вы не дали мне разочароваться в ваших умственных способностях. Ацуши панически белеет в лице. — Ч-что? Пройти по канату?.. Это звучит не так сложно, на самом деле, потому что Чуя и без своей силы довольно хорошо управляется с гравитацией и умеет вытворять побольше фокусов, чем лучшие шестерки мафии, но он определенно чувствует какой-то подвох. Просто пройти по канату? Не может быть всё так просто. К тому же — с какого хера он, мафиози, исполнитель, должен подчиняться какому-то неизвестному придурку? Чуя даже не обращает внимание на замечание, разглядывая крепления. Голос обретает, наконец, материальную оболочку, и на противоположной крыше возникает высокий силуэт. Молодой парень, одетый в широкую красно-черную рубашку с изображением дракона, обычные брюки, а руки его затянуты в тонкие бархатные перчатки — Чуя даже морщится, потому что схожи они с его собственными. Лицо закрыто маской. Волосы темные, самые обычные, скрыты под панамой, похожей на ту, чтобы была на самом Чуе сейчас. В руках нет оружия, ничего. Человек этот никого конкретного не напоминает внешне, его Чуя никогда не видел, однако именно здесь и сейчас он выглядит неестественно. Не к месту. Да и они сами не должны быть здесь вовсе. Ни глаз, ни примечательных черт лица он не видит — зато теперь почти уверен, что это именно он является создателем мира и держателем способности. Значит, внутри своего же созданного пространства он имеет довольно сильную власть, в отличие от них, эсперов, которые не могут здесь использовать свои дары. Этот человек абсолютно спокойно машет им рукой — Чуя видит в его поведении сходства с Дазаем времен мафии, возраста пятнадцати лет. Такой же идиот. — Пройти по канату! — он отвечает Ацуши, разводя руки в стороны. — Ну, звучит весело, согласитесь? Всего два правила, милые гости: не держаться руками за канат и не останавливаться. — И в чём смысл? — Всё просто. Вам нужно лишь выжить. Вот как. Понятнее не стало, и Чуе кажется, что это проще простого, но что ещё странный человек в рубашке с драконом мог придумать ради забавы — или какой у него там ещё мог быть мотив? Убить всех эсперов Йокогамы? Плавали, знаем. Если они с Ацуши до сих пор живы, значит, они заложники ситуации. Чисто ради интереса Чуя поглядывает на тигра: а тот, поджавшись, как напуганный котенок, едва ли не трясется. — Испугался высоты? Ацуши поднимает широко распахнутые глаза, не зная, куда себя деть. — Я не смогу, — мотает светлой головой. — Я же упаду, и у меня нет способности, и я… Я не… Чуя рычит, пряча нож, и шагает к канату. — Тогда оставайся здесь. И этого трусливого ребенка Дазай выбрал своим подопечным, учеником, способным вершить великие дела? Даже Акутагава посильнее будет. — Если ты ничего не стоишь без своей способности — тогда ты никто даже с ней, — добавляет Чуя, сплевывая под ноги. Парень на второй крыше хихикает. — А ведь карлик правду говорит! — Кого ты карликом назвал, ублюдок?! Стой на месте, и я вспорю тебе кишки за твои слова! Ему вспоминаются те же слова от Дазая — только этот самозванец даже права не имеет говорить такое. И Чуя действительно может вспороть ему кишки. Без шуток. — Как страшно, — он пожимает плечами, с абсолютным безразличием бросая фразу в ответ. Сука. Чуя стискивает зубы крепче, стоя прямо на краю крыши. Руки чешутся — впиться бы ему в шею и свернуть с характерным хрустом. — Ты бы хоть представился, циркач конченный — хочу знать, кого убью, — скалится Чуя. Он наклоняет голову вбок и смеется, прикрывая маску ладонью — в этом жесте смысла совсем нет, но кто же поймет, что в голове у этих сумасшедших? — Зовите меня Уроборос. Удачи не умереть! Уроборос. Змей, пожирающий сам себя. Символ цикличности и бесконечности, чередования жизни и смерти, созидания и разрушения — и это прозвище ни слова не говорит об этом парне, как о личности. Чуя понятия не имеет, кто он такой, какой организации служит, даже внешне не может узнать, и это раздражает его ещё сильнее. Ему хочется добраться до этой тайны и разгадать, раскрошить скорлупу и вытащить наружу сердцевину-правду, чтобы после разбить на части. Чёрт с ним. Он пройдёт это и уничтожит врага, что посмел играть с ними в глупые игры. Всё. И Чуя делает первый шаг, почти в пропасть — ставит ногу на плотный канат, мгновенно начинающий раскачиваться по инерции. Он расставляет руки в стороны, чтобы удержать равновесие, и отталкивается второй ногой, чтобы быстро пройти почти до середины на одном лишь вдохе. Он почти не смотрит на землю, темной бездной расстилающейся под ним, и видит только белый канат и цель на приближающейся крыше второго небоскреба. Его не волнует высота — привык, знаете ли, как-то ещё с детства. Сколько себя помнит, всегда бродил и по крышам, и взлетал высоко, вровень с птицами, и даже на крыле самолета вышагивал, разгромив на высоте в несколько километров тогда ещё врагов-мафиози. Канат шатается, но Чуя идет ровно, как самый настоящий акробат, и старается не вспоминать даже о том, что его подстраховка — Смутная печаль — совсем сейчас не работает. И не слышит, как Ацуши сзади взволнованно вздыхает и задерживает дыхание, стоит Чуе чуть дернуться. На полпути в его голову приходит самая ублюдская мысль — и совершенно невовремя. А что, если это не Дазай следил за ним вчера, а вот этот Уроборос, так хорошо копирующий его повадки? Чуя ведь не оборачивался даже, не мог воочию убедиться, что тем следившим точно был Осаму. Он даже замирает на месте, не обращая внимания на качающийся канат, и с одной только божьей помощью держит равновесие. Звучало бы иронично, не будь он сейчас одинок в своём теле — даже намека на присутствие Арахабаки не чувствуется. Ну нет, не мог быть это другой человек — Чуя всегда точно чувствует присутствие Дазая, настолько привык к нему за столько лет. К тому же, ощущение опасности исходило вовсе не от него. И из мыслей его выдергивает внезапный выстрел, одновременно с которым Чуя слышит крик Ацуши и чувствует обжигающую боль в правом плече. — Чуя-сан! Его ведет, и он едва не заваливается влево от силы, с которой пуля простреливает его руку насквозь, но чудом умудряется удержать равновесие. И на той же силе инерции почти бежит по канату, плевав уже на осторожность — главное добраться до крыши и не ебнуться в пропасть. Где-то по пути теряет свою панаму, которая срывается вниз — но этой потери Чуя вовсе не замечает. Он чувствует лишь кипящий в крови адреналин, вытекающий вместе с нею куда-то на десятки этажей вниз, и за считанные секунды преодолевает оставшиеся метры. Сам не понимает, что задержал дыхание и крепко сжал зубы, и выдыхает только когда мешком падает на спасительную крышу, рушится, чувствуя, наконец, под собой твердую опору. Живой. Плевать на ранение, он это сделал. — Какого хрена, блять? — сипит Чуя и поднимает голову в поисках чудика. Тот уже стоит на краю этой второй крыши северо-восточного здания — в десяти метрах от часто дышащего Чуи, и игриво сдувает дымок из дула пистолета. — Я же сказал — не останавливаться. За нарушение правил идёт наказание, всё честно. И, стоит только Чуе подняться на ноги и метнуть клинок в фигуру Уробороса, он растворяется в воздухе. — Блять! Ни ножа, ни ублюдка. Он зажимает левой рукой рану, кривясь от ощущения влаги, и оборачивается к Ацуши. — Ну, чего встал, как вкопанный? — Я не смогу! — Ацуши обнимает себя руками, только сильнее паникуя — ранение Чуи лишний раз доказало, что они тут совсем не шутки шутят. Чуя злится. — Тоже хочешь пулю схлопотать? Вставай и иди! — видит, что не срабатывает, и Ацуши жмется, почти оседая на пол, погружаясь сильнее в свою панику, а потому Чуя решает использовать все доступные ему самому слова. — Или ты хочешь сказать, что Дазай ошибся, выбрав тебя своим учеником? Не позорь его имя, чтоб ему гореть в аду. Ацуши! Вставай. И иди. Он замирает, сталкиваясь взглядом с Чуей — в его синих, потемневших глазах клубятся грозовые тучи, а лицо выражает такую уверенность, какую Ацуши в зеркале никогда не видел. Если Чуя-сан верит в него, то… Он ведь прав. — Просто иди вперед, хорошо? — смягчается Чуя, видя, что его слушают. — Я тебя поймаю. Не думай ни о чём. Это всё не по-настоящему, это просто игра, и ты точно справишься с этим пустяком. Ацуши жмурится, но берет себя в руки. Господи, с ума сойти, как здесь высоко — и Ацуши не боялся бы высоты, если бы знал, что его верный тигр спасет своего хозяина. Только тигра нет. У него есть только он сам — и, к счастью, хоть какая-то поддержка от, внезапно, мафиози. Того самого Накахары Чуи, которого так терпеть не может Дазай. Даже на Моби Дике не было так страшно. «Хватит ныть. Обходись тем, что есть» — говорит в мыслях голос Дазая, прибавляя сил. Ацуши ступает на канат, тут же чуть не падая. — Не думай, я сказал! Слышишь меня? Просто иди вперёд! И он идёт, до ужаса трясется, до ужаса боится, молясь вслух всем богам, видит впереди себя только фигуру Чуи в красных заградительных огнях. Оступается, но тут же выдерживает равновесие, шатаясь и шагая быстрее — как ещё не запутался в ногах, и помнит про правило не оставаться на месте и не хвататься руками за канат, хотя так было бы гораздо проще. Вися на руках, пробраться по натянутому тросу, конечно, легче, чем шататься на своих двоих, но не он здесь устанавливает правила. А стоит оступиться — и Ацуши превратится в лепешку, разбившись, упав с такой высоты. И не соскребешь его даже с асфальта. А умирать не хочется, ой как не хочется — поэтому Ацуши рвётся вперед. Остаются какие-то три метра, расстояние в два роста его самого, потому он даже расслабляется, видя перед собой напряженного Чую и испачканные в крови руки, которые он протягивает к нему. И тогда он пропускает шаг — не чувствуя под ногами опоры в виде крепкого каната, а только пустоту. — Ацуши! Он крепко зажмуривается. Всё. Это конец. Так оборвется и закончится короткая жизнь Накаджимы Ацуши, сгорит в пепле, как спичка, так глупо он умрёт, рухнув с бешеной высоты. Он ведь ещё столько не успел сделать. Не успел поблагодарить Дазая, не успел поесть огромную порцию отядзуке с Рампо, не сходил по магазинам с Йосано, даже не купил Куникиде новый блокнот и ручку для записи планов. Не погладил котов Фукудзавы и корову Кенджи. Не сходил в кино вместе с Танизаки и Наоми. Не… — Я держу. Держу. Ацуши распахивает глаза — за запястье его крепко стискивает окровавленная ладонь Чуи, а сам он болтается в воздухе, под ногами чувствуя бесконечную пропасть. — Давай, подтягивайся, блять, я не удержу долго! — и правда, из-за крови рука скользит. Ацуши резво подтягивается к краю крыши, пока он не рухнул в бездну и не утянул за собой ни в чем не виноватого Чую-сана. Он с облегчением выдыхает и рушится на колени, наконец чувствуя себя в какой-никакой безопасности. С лица крупными каплями стекает пот, теряясь во тьме покрытия крыши, а рядом тяжело дышит Чуя. Плевав на сочащуюся кровь, он грузно поднимается на ноги и топает к двери, ведущей внутрь башни. — Валим отсюда, чего расселся? Ацуши — у него в глазах сверкают огоньки восхищения — тут же подрывается и, запинаясь, подбегает к Чуе. — Чуя-сан! Вы… Вы спасли мне жизнь! Как мне вас отблагодарить? Вы ранены, я могу помочь. — Успокойся, кошак, я сам себе могу помочь, — Чуя усмехается. Ацуши кажется таким невинным в своём волнении — и откуда такое отношение, они, вроде, не коллеги и не друзья. Чуя дергает ручку двери, пока Ацуши рассыпается в восхищении — она, предательница, ничерта не поддается. Он дергает снова, пинает дверь и даже ударяет здоровым плечом. Дверь заперта. — Сука! — Она закрыта?.. — Нет, я же просто так тут стою, — закатывает глаза Чуя и сипло вздыхает. — Что ещё, блять? Мы прошли этот ебаный канат! — орет он в небо, в сторону третьей крыши, там, где высится северо-западная башня. Уроборос не заставляет себя ждать, однако, появляется он на этот раз совсем близко к парням. — Мне правда очень жаль вас расстраивать, но вы не закончили. Доберетесь до западной крыши — и я вас отпущу, — он разводит руки в стороны и кидается спиной в пустоту, тут же растворяясь в воздухе. Снова. Просто прекрасно. Чуя убивать готов. Он подходит к другому краю крыши, и, конечно, видит очередной канат, натянутый между их башней и следующей. Между ними расстояние чуть больше, чем между двумя предыдущими, но суть та же — пройти, не касаясь руками и, желательно, не разбившись по пути. Блядский Уроборос. Блядское испытание. Блядский канат. Ацуши не устает бояться, он бледнеет снова, однако тоже начинает злиться на несправедливые правила игры, о которых им не поведали в начале. — Что будем делать, Чуя-сан? Идти дальше? Чуя жмет руки в кулаки, пачкая кровью пол. — У нас нет выбора. У них и правда нет выбора — ждать спасения нет смысла, и выхода только два: умереть или продолжать. Потому Чуя делает новый шаг в бездну, новый шаг по краю мира. В то же время в Йокогаме, настоящей, не спрятанной от людей и не опустевшей вмиг, пропадают ещё несколько эсперов.