Catharsis

bring me the horizon — kool-aid lil uzi vert, bring me the horizon — werewolf klergy, valerie broussard — start a war

And this darkness has become a haven.

Рампо скучающе качается на стуле, листая роман Эдгара, который он принес ему вчера. Детективная линия показалась ему хорошей, и Рампо оценил то, что читатель оказывается вовлечен в события книги, буквально сам собирая по всем подсказкам решение. В самом конце книги оказывается, что убийцей был тот, от чьего лица ведется повествование — но Рампо понимает это ещё на первой строчке. — Нет, никаких других способов нет. — Значит, только разгадать загадку — либо обнулить способность извне. Эдгар гладит спящего на коленях Рампо енота, втайне умиляясь этой картине. Детектив старается даже сильно не качаться, чтобы не разбудить мирно сопящего Карла. Он ему всегда нравился. Подсказка Дазая оказалась существенным прорывом в расследовании. Рампо, конечно, уже об этом знал, и пошел на опережение — только Дазай поступил по-своему, впрочем, как и всегда. Теперь, когда детективы знали гораздо больше информации и понимали, что имеют дело со способностью, многие вещи можно было исключить, а другие — напротив, добавить в ход расследования. Ни один из пропавших до сих пор не вернулся. Это означало два варианта: либо «загадка» ещё не решена, поэтому запертые в ловушку способности люди всё ещё не выбрались в реальность, чего они не могут сделать также и без обнуления, либо они погибли — во что Рампо не верит от слова совсем. Убить столько эсперов? Нужно сильно постараться. Даже Федор Достоевский не смог этого добиться. — Ты же был внутри книг Эдгара и сам знаешь, что никакого способа связи с внешним миром там нет, — говорит Йосано, размешивая сахар в своей чашке кофе. — Ага. Это было бы слишком просто. Он склоняется над столом — ножки стула возвращаются на место со стуком, но Карл не просыпается. На карте маркером обведено место, которое собираются посетить детективы — та самая база. — Ладно. Без оружия соваться туда опасно, мы не знаем, чего от них можно ожидать. Если они смогли поймать самых сильных эсперов Йокогамы, значит, смогут справиться и с нами — мы должны быть готовы. Отправляемся к ночи. Всем вместе идти туда опасно. Рампо с разрешения директора Фукудзавы вызывается руководить операцией, и он распределяет всем сотрудникам их роли. На базу отправляются Куникида, Йосано и Кенджи. Кека поедет с ними, но останется в машине — поддержка, человек со скамейки запасных, о присутствии которого похитители не должны знать — на случай, если что-то пойдет не так. А Рампо и Эдгар останутся в офисе координировать всех. Днём ранее в агентство приходила Хираока-сан с вестью о новой угрозе. Она дрожала и молила помочь, была до жути испугана, а после обещаний и заверений Куникиды, что они разбираются с этим и уже поймали след противника, она перестала выходить на связь. Куникида забеспокоился: вдруг с ней что-то случилось? Она пропала так же, как и её брат? На неё напали? Рампо сказал только то, что с ней точно всё в порядке, и Куникиде нет нужды волноваться, и пусть Рампо назывался великим детективом не просто так, только тревогу Куникиды это не уняло. Соваться на базу — ловушка. Очевидная до скрежета зубов. Но не делать ничего детективы не могли; у них не было других вариантов. Директор одобрил, поэтому никаких вопросов не возникало. Рампо стучит пальцами по столу, о чём-то думая. — Есть прогнозы? — Всё пойдет не так. Поэтому туда отправляешься ты, Акико. Йосано кивает, отпивая кофе. Значит, её способность точно понадобится. — Если ты так говоришь, великий детектив, значит, так и есть. Он даже не улыбается и не отвечает радостно своим привычным «для великого детектива нет ничего невозможного!» Эта загадка выжимает все соки. — Пожалуй, напишу об этом новый роман, — хмурится Эдгар.

***

В машине четверо; они едут в напряжении, обсуждая по десятому кругу план действий. Йосано сидит рядом с Куникидой на переднем, задумчиво глядя в окно, а Кека крепко сжимает в руке свой клинок, рвется правда в бой, защищать своих коллег, но она должна оставаться в машине и ждать своего часа. Ничего против она не имеет. Кенджи почесывает светлую макушку, рассматривая в зеркале заднего вида потемневшие глаза Куникиды под стеклами очков. «Всё будет хорошо» — думает он, и ему, оптимисту, очень хочется в это верить. Куникида оставляет машину в пятиста метрах от базы и глушит мотор. — Дальше пойдем пешком. Старый заброшенный склад выглядит со стороны так, словно сюда не ступала нога человека в течение десяти лет, но не для детективов. Куникида подмечает мелкие детали, незаметные взору обычным людям — протоптанная трава и свежие следы от шин на гравии. Мусор, разбросанный тут и там, создает видимость брошенности, но всё это лишь шелуха, декорация, чтобы посторонний человек не решался сунуться в это пустое, Богом забытое место. Только детективы знают, что внутри определенно кипит жизнь. Первым идет Кенджи, как обладатель сильной физической способности. Никаких камер видеонаблюдения даже не предполагается, поэтому они спокойно проходят внутрь. Замок на двери кажется тяжелым и запертым, однако от рук Кенджи он падает наземь, разломанный напополам. — Будьте осторожны. Нам нужна любая информация, которую мы сможем найти. Здесь уже был Дазай, возможно, он оставил какие-то подсказки… — Ты правда в это веришь, Куникида? Кажется, будто сюда очень давно никто не заходил, — ведет плечом Йосано. Куникида кивает. Коридоры заводят их вглубь, и детективы, разделившись, осматривают первый этаж. Комнаты полны старого мусора, контейнеров неизвестно с чем, но в большинстве своём пусты и безмолвны. Где-то стоят полуразрушенные шкафы с неизвестными баночками, пустыми и разбитыми, пыль витает в воздухе, отчего хочется кашлять и чихать. Что первым бросается в глаза Куникиде — пол, покрытый каменной и пыльной крошкой, оставляет следы. И они там были до того, как детективы ступили сюда. Он осматривает оставшуюся часть коридора и возвращается к остальным. — Чисто. — У меня тоже ничего, — удрученно разводит руками Кенджи. Йосано кивает на лестницу, ведущую вниз. — Спускаемся? Вход на минус первый этаж оказывается запертым. Один удар Миядзавы — и проход свободен. Обыскав его и потратив ещё добрых полчаса, детективы вновь остаются ни с чем. — Я нашла только это — выглядит подозрительно, — говорит Йосано, показывая открытый пустой шприц; он чистый и вовсе не покрыт пылью — значит, использовался совсем недавно. — Здесь точно кто-то был. — Мы идем в верном направлении, — хмыкает Куникида, вооружаясь пистолетом, созданным его способностью. — Будьте осторожны — остался последний этаж. Удача. Внизу детективы обнаруживают гораздо больше признаков жизни, чем на первых двух этажах. Некоторые кабинеты заперты на ключ, но открыть их не составляет труда трём одарённым. Они находят странные запасы веществ, документы, записи, но большая часть этой информации не несет в себе огромной важности; скорее всего, здесь уже успели убраться и подчистить следы. Сыворотку они тоже не находят — зато находят пистолет Дазая. — Как-то скудно, — тянет Йосано. Куникида хмурится. — Они точно знали, что мы придём. В тишине детективы думают над своим следующим шагом. Никого из вражеской организации похитителей на этом складе нет, как нет и секретной информации и подсказок о том, куда им в своём расследовании двигаться дальше. Мрачная молчаливая обстановка нагнетает. — Что-то не так, — говорит вдруг Кенджи. — Что? Здесь кто-то есть? Куникида снимает предохранитель с пистолета, а Йосано вооружается тесаком. — Вы слышите? Детективы прислушиваются, едва дыша. Три, два, один. — Бомба! Голос Кенджи теряется во взрыве, разрушающем каменные стены и опорные балки, держащие два этажа склада выше детективов. Всё тонет в груде пыли.

***

— Вам помочь? Ацуши робко заглядывает в приоткрытую дверь медпункта. Без света в темное время суток он кажется холодным и угрюмым, а постель, на которой лежит Дазай — ярким пятном. Чуя обложился фонариками, чтобы видеть хоть что-то в кромешной тьме; на самом деле, зашивать раны ему приходилось и в более неприличных условиях, всё же, работа в мафии иногда предполагала далеко не самые удачные исходы миссий. Для него это всё привычное дело, а руки на автомате работают сами, помнят, стягивают рваные края тонкими нитками, пока мысли Чуи витают где-то далеко от этого места. Впрочем, не так далеко они уходят от его напарника — бывшего ли, нынешнего ли, Чуя и сам не знал, как обозвать Дазая в собственном сознании. Каждый раз. Каждый раз, когда он делал это, ему хотелось убить Дазая собственными руками, сломать ему вдобавок к ранениям ещё парочку костей, наставить цветных синяков на коже, всё равно скрытой до единого кусочка под бинтами, но он мог только ругаться, как сапожник, самым благим матом, на какой только способен, и продолжать вытаскивать его с того света. Засучив рукава, зашивать рваные раны, а потом запаковывать обратно в бинты этого несносного придурка. Почему-то Чуя занимался этим так часто, что даже сам не мог сосчитать, в который раз он наблюдает отрубившегося от потери крови Дазая. А тот умудрялся ещё и шутить до победного, издеваться над ним и бормотать свои идиотские комментарии, пока силы совсем не покидали его. Не соглашайся на сделку с Уроборосом. Как будто Чуя правда мог бы. Путающиеся мысли возвращаются к прошлой ночи. Ему самому кажется странным то, что он сравнивает Дазая с Уроборосом — и чем они вообще похожи? Абсолютно разные. Дазай не преследовал никогда цели получить какую-либо услугу или информацию в обмен на сохранение ему жизни; даже речи об этом не шло, да и Чуя не позволил бы. Дазай был рядом тогда — и вместе с ним узнал, что за строчка кода блокирует пожирающую тьму в нем, узнал, что сам Чуя никогда и не состоял из единиц и нулей, не был продуктом чьего-то безумного эксперимента в лаборатории. Ты даже способность свою остановить не можешь сам. Только морозят кожу его идиотские слова, пусть Чуя и знал Дазая уже кучу лет, как понимал и то, что его фраза была ничем иным, как защитной реакцией, агрессией на раздражитель, вырвавшейся эмоцией из его вечно спутанного комка запачканной души. А самое неприятное, коробящее сердце, то, что Дазай был прав в этом — Порчу ему самому не остановить. Уроборос мог даровать ему спасение. Мог, правда, и Чуя прекрасно видел, как работает сыворотка — Дазай уже три дня находился внутри способности, и никаких всплесков Исповеди даже не предвещалось. Возможно, он надеялся на него отчасти; хотелось думать, что в какой-то момент способность Дазая обнулит виртуальный мир, и все они, остатки выживших, вернутся наконец домой. С другой стороны, о сыворотке он знал очень мало, учитывая даже то, что Уроборос поведал ему. У него всё равно оставались вопросы. Он скучал по родной, привычной, как воздух, Смутной печали. В мире способности он, как и Ацуши, находился уже шесть суток, дольше, чем все остальные, и это удручало. Неужели никто из внешнего мира до сих пор не обнаружил дыру в коде, брешь, базу организации, причастных лиц, того же Судзуки — что угодно, что помогло бы им выбраться из этого порочного круга игр. Может, Уроборос понимал его чуть лучше, чем Дазай за все их годы знакомства. Чуя обрабатывает зашитую рану и туго заматывает чистыми бинтами. Он бросает взгляд на Ацуши и кивком зовет его к себе. — Я уже закончил. Заходи, чего топчешься на пороге, я не кусаюсь. Ацуши кротко улыбается и закрывает за собой дверь в медпункт. Дазай всё ещё без сознания, но его дыхание ровное и глубокое — спокойно спит. Чуя шарится с фонариком на полке рядом, а потом распечатывает шприц и ампулу, вводя обезболивающее. Он помнил, всегда помнил, как Дазай ненавидит боль, но если раньше он мог пожалеть на него лекарства, чтобы этот идиот помучался из-за своих глупых ошибок, то в этот раз ему хотелось помочь. Чувство вины взыграло в нём с новой силой. Чуя вздыхает, заканчивая, наконец, и зависает на несколько мгновений, разглядывая свои окровавленные ладони. — Чуя-сан? Он мычит, показывая, что слушает. — А где вы были тогда, ну… после предыдущей игры? — Я сам не знаю, что это было за место, — нехотя вздыхает Чуя. — Там был только Уроборос. Он вспоминает — словно забывал хоть на секунду — его выражение лица и хитрый прищур глаз. Уроборос смотрел на него так, словно Чуя был самым желанным призом, который он не в силах получить. Так, словно он был красивым трофеем. В его взгляде не находилось никакого искреннего желания помочь. Его тёмные спутанные волосы, которые лезли Чуе в лицо, пока Уроборос нависал над ним, раздражали одним своим видом. «Ты же знаешь, Чуя. Я не причиню тебе вреда. Сыворотка — твоё спасение. Твоя свобода. Гораздо лучше, когда ты сам можешь контролировать свою способность, а не зависеть от другого человека, не так ли?» — Он что-то сделал? Чуя качает головой. — Нет, нет. Он предложил мне сыворотку, отменяющую способность, взамен на информацию. Взамен на ваши жизни — хочется добавить Чуе, но он молчит. — Сыворотку? — недоуменно хмурится Ацуши. — Зачем? — Затем, что без Дазая я не могу остановить Порчу — полную форму своей способности, когда Арахабаки вырывается наружу. Да ну, ни за что не поверю, что Дазай не растрепал вам про это, — Чуя поднимает взгляд на Ацуши, хватая влажную тряпку и медленно стирая кровь с пальцев. Получалось плохо — она только размазывалась сильнее. — Нет, он не рассказывал, — Ацуши слегка хмурится и почесывает одной рукой затылок в задумчивом жесте. Ничего такого он не припоминает. Чуя застывает. Взгляд его прикован к темным длинным ресницам спящего Дазая. Неужели ты и правда молчал об этом? Хранил, как тайну, когда и большим секретом-то это не было? Он смотрит на каштановую прядь челки, что лезла на нос и слегка поднималась от каждого выдоха. Так хотелось убрать её — она бесила и раздражала — или Чуя просто хотел найти предлог, чтобы коснуться Дазая. Словно предыдущие полчаса, пока он не давал ему истечь кровью, не считались. Он не сдерживается. Тянется к его лицу и смахивает мешающуюся прядку, невзначай проводя кончиками пальцев по его гладкой щеке. Как же ты меня бесишь. — Вы когда-нибудь теряли близких? — вдруг спрашивает Ацуши, замечая затуманенный взгляд Чуи — понимает, что продолжать тему с Порчей и сывороткой он сейчас не в силах. Ох, милый Ацуши. Если бы ты знал. — Терял. Чуя выключает половину источников света, оставляя один слабо светящийся ночник на батарейках. — Ты чувствуешь вину за то, что не спас их, да? Танизаки и Люси. — Я… — Слушай, Ацуши. Ты не мог повлиять на каждое событие, ты не мог знать, что так будет. Мы вынуждены играть по правилам, потому что не можем сделать больше ничего. — Но я мог помочь! Хотя бы попытаться! Но не сделал ничего. Я… Как мне теперь смотреть в глаза им всем, когда я не смог никого спасти? — Ацуши кусает губы и обнимает себя руками. На его лице застывает вина — та самая, ноющая, давно знакомая Чуе. Он вздыхает и поднимается с постели. — Большее, что ты можешь сделать сейчас, это постараться не умереть самому. Никто из них не хотел бы, чтобы ты бросался в пучину мести и винил себя в том, на что не мог повлиять. Слышишь, пацан? Мы должны держаться вместе. Иначе нам отсюда не выбраться. Чуя вспоминает, что соврал тогда умирающему Альбатросу, что Док ещё остался жив. Вспоминает, как держал его в своих руках. Какую дикую ненависть чувствовал к Верлену, который убил их всех. Всех Флагов до единого. Он потерял всех своих друзей меньше чем за год. Потерял всех, и терял снова и снова, и только один Дазай, этот неубиваемый таракан, всегда был рядом. И, что ж, когда он ушел из мафии — Чуя впервые почувствовал настолько всепоглощающее одиночество. У него не было даже Дазая, даже этого идиота, которого он ненавидел, но с которым он проводил большую часть времени. К которому уже привык. Которого, возможно, мог бы назвать своим лучшим другом. Но названия их взаимоотношениям они оба никогда не давали. Чуя уже потерял всех — и едва не потерял Дазая. В который раз за день ему захотелось его поколотить. Только смысла колотить отрубившегося Дазая, который даже ответить не может, не было. Он идет к выходу, и Ацуши следует за ним. В дверях Чуя оборачивается на спящего Осаму в последний раз — что-то есть в его фигуре такое, что вызывает у него в душе странное тянущее ощущение. Дверь за ними закрывается с тихим щелчком. Чуя поднимается на крышу и достает из кармана штанов пачку сигарет. Сегодня без спасительной дозы никотина даже существовать не хотелось — и не сказать, на самом деле, что этот самый никотин хоть как-то ему помогал. Самовнушение, долгие минуты расслабления и что-то медитирующее было в том, как он наполнял свои легкие дымом и медленно выдыхал его. Голова — кладезь навязчивых мыслей. Смерти, смерти, Уроборос, выстрелы, вина. Дазай. Поцелуй. «Я подарю тебе свободу» и «Не соглашайся на сделку». Два полюса. Он хотел бы спасти всех. Он хотел бы снова ненавязчиво коснуться губами кожи Дазая — просто в шутку. То, что он сделал, было чем-то очень несдержанным, наитием, флером момента. Чем-то вроде — ах, я так ненавижу твоё заносчивое лицо, и на самом деле это был вовсе не поцелуй, а удар губами. Повелся на его идиотскую уловку. Дазай не ожидал, и Чуя это заметил. Для него это и правда была лишь шутка, только Чуя не был бы лучшим напарником Дазая, если бы не понимал его с одного взгляда; и он, конечно, заметил его недоумение. Его слегка порозовевшие щеки. Совсем маленькие и почти неразличимые сигналы, которые он давным давно научился распознавать. К черту — что это было и чего не было. Чуя сам смущается от этих мыслей и хмурится, раздраженный на себя. Между губ вторая сигарета — дым, милый дым. Так же в воздухе с каждым днём растворяются все его надежды спасти остальных игроков. На небе сгущалась тьма: рыжие закатные облака поглотили весь свет, забрали с собой звезды и грустно тянулись вдоль горизонта. Нужно поспать перед очередным тяжелым днём — никогда не знаешь, когда наступит следующая игра, когда в мире способности появится новый игрок — пусть и не хотелось этого бог знает как сильно; только сон не шел вовсе. Чуя думает, что не сможет сомкнуть глаз до самого утра. Стоит только прикрыть веки, как под ними вспыхивают болезненными огнями летящие в его друзей и коллег пули, пронизывающие насквозь бренные тела. Их обвиняющие взгляды. Тени из каждого угла шептали — виноват, виноват, виноват. Не спас, не помог, жалкий и трусливый Чуя Накахара. Хорошо, что он не видит снов. Он ощущал вину даже за то, что Дазай получил пулю от Уробороса. Он прекрасно знал, почему это случилось. А если бы ты согласился на сделку, все они могли бы быть живы сегодня. Никто бы не пострадал. — Нет, всё не так, — он сжимает виски пальцами. Знает, что это бред, лишь манипуляция, и от его действий ничего не зависело, и Уроборос в любом случае провел бы эту игру. В его глазах растекается азарт. Ему просто весело гоняться за прячущимися игроками. Ему просто весело убивать. Это игра, так? Вот он и играет. Аттракцион безумия. Он не должен сдаваться. Он обязан дойти до конца. В его руках информация, которая поможет всем выйти из виртуального мира — из Йокогамы, построенной на воспоминаниях, мертвой и мрачной, вовсе не той родной, которую Чуя так любит. Он знает, что не умрет сам, и это именно то, что Чуе стоит использовать в своих целях. Если он так приглянулся Уроборосу, не логичнее ли подыграть ему? Чуя задумчиво чешет подбородок, кутаясь плотнее в рубашку. Он сжимает в руке опустевшую пачку с последней сигаретой, но не закуривает. К чертям её. К чертям Уробороса. К чертям игры. Чуя обязан победить.

***

Утро нового дня встречает компанию меланхоличным настроем. Чуя всё же поспал пару часов, но проснувшись в полутьме лазарета, больше не смог сомкнуть глаз. Понаблюдал за мирно спящим Дазаем и не решился будить его; почему-то хотелось подарить ему еще несколько часов спокойного сна, прежде чем всё повторится по новой. В коридоре он натыкается на Акутагаву, крепко обнимающего свою сестру. Гин ласково гладит Рюноске по спутанным вороновым волосам и что-то негромко шепчет ему на ухо. Чуя разбирает только пару слов — «ты спас меня» и «всё хорошо, я здесь». Он мягко улыбается, поймав взгляд младшей Акутагавы, и проходит в офис. Всё здесь выглядит в точности так же, как вечером. Хигучи сидит на диване, сжавшись в комок и обняв себя за колени, и с ужасом на лице раскачивается на месте. Она не прекращает задавать вопросы, на которые Ацуши едва успевает отвечать. — А что, если мы не выберемся отсюда? Нас всех убьют одного за другим, да? Ацуши заваривает ромашковый чай, едва не разбивая чашку. Его руки мелко дрожат, а глаза слипаются. Они что, тут все не спали? — Нет, Хигучи, — отвечает Ацуши. В его голосе слышна усталость — словно он отвечает на одни и те же вопросы по двадцатому кругу, и больше не может распинаться в объяснениях; то ли от того, что его не слушают и это бесполезно, то ли потому что он сам уже невыносимо устал. — Я же… Я должна Тачихаре сто йен… Что мне делать? Простит ли он меня когда-нибудь? О, боже… Чуя опускает ладонь на плечо Ацуши, выхватывая из его дрожащих пальцев чашку. Ацуши дергается — он совсем не слышал, как кто-то зашел. — Отдохни, пацан. Дальше я сам. — Со мной всё в порядке, я просто… — В порядке? В твоих мешках под глазами уже рис складировать можно. Если ты не ляжешь спать по-хорошему, я тебя вырублю. Я не шучу. Я не хочу собирать по кусочкам ещё и твой труп — говорит он между строк. Ацуши вымученно улыбается и сдаётся. Как только он падает на свободный диван, то моментально отключается, погружаясь в глубокий сон. Чуя тихо хмыкает. Все они изрядно поломаны событиями. Что делать дальше — вопрос, на который у Чуи нет ответа, но он обещает самому себе, что сделает всё и даже больше. Он садится к Хигучи, держа в одной руке чай, а второй осторожно убирает прядь челки Хигучи за ухо. Её взгляд расфокусирован — она полностью погружена в свои панические мысли и совсем не замечает никого вокруг. Все её вопросы просто продолжают сотрясать воздух, и она даже не требует ответов, даже не слышит их, словно вопрошает саму судьбу. — Я должна быть смелее… Я… Но я не могу! Тачихара был прав, господи, как он был прав, я слишком слаба для этой работы… — Хигучи. — Я дала клятву… — Хигучи! — Чуя не сдерживается и отвешивает ей пощечину, а потом обхватывает обеими руками её лицо. Он обязательно извинится за это, но сейчас важнее привести его подругу в чувство. Она замирает с открытым ртом, так и не договорив фразу. И наконец смотрит на него. Видит. — Хигучи. Слышишь меня? Прекрати. — Чуя?.. Тоже не спала, наверное. — Тачихара, он… — Я знаю. Знаю, хорошо? Ты ни в чём не виновата. Ты не можешь ничего сделать, поэтому перестань жрать саму себя. Ты же хочешь выбраться отсюда, да? Нам нужны силы и чистый разум для этого, — он хватает её холодную ладонь, сжимая в своих руках. — Хигучи. Ты мафиози, слышишь? Знаешь, что это значит? — Что за своих людей мы стоим горой, — решительно отзывается она. Чуя позволяет себе улыбнуться уголком губ. — И? — И… Мы должны отомстить за Тачихару, — Хигучи рвано вздыхает. — Любой ценой добиться цели. Она утирает свободной рукой остатки слёз, засыхающих уже солеными дорожками на её бледных щеках. — Умница, — Чуя поднимается с колен. — Чай будешь, рёва-корова? — Да, спасибо… Ты что, меня сейчас коровой назвал?! Чуя хихикает, радуясь, что смог отвлечь Хигучи; и пусть она украдкой ещё плачет, но реагирует на шутки. — Прости, — абсолютно не чувствуя себя виноватым, он уходит за чаем.

***

Острые языки пламени взлетают ввысь, жадно пожирая кислород, разжигая огонь всё сильнее и ярче. Сегодня Чуя не готовил сам. Ацуши, отоспавшись, вызвался сделать удон с курицей — в прошлый раз получилось вкусно и всем понравилось. Теперь же он хотел научить этой великолепной технике Акутагаву. — Вот представь: апокалипсис, ты остаёшься в одиночестве в разрушенном мире, вокруг ни единой души, а за каждым углом поджидает опасность. Как ты собираешься добывать себе еду? Акутагава скрещивает руки на груди, недовольно хмурясь. Он стоит всё же рядом, наблюдая за тем, как Ацуши, измазавшись в соусе и приправах, перекладывает кусочки мяса на сковороду. — В комбини достаточно еды, чтобы выжить. — А если и она закончится? Когда-нибудь все рамёны съедятся, а консервированная еда испортится… На этот случай нужно уметь готовить себе полноценную еду! Ацуши так увлекается, что его руки сами собой двигаются в кулинарном танце — Дазай бы рухнул от удивления, если бы видел это, а потом обязательно просил бы Ацуши готовить ему каждый день. Брови Рюноске взлетают вверх. — Ты серьезно спрашиваешь это у человека, который вырос в трущобах? Ацуши на секунду зависает. — …да, точно. Наблюдать за ними интересно донельзя, но Чуя выходит из здания, предпочитая стоять в одиночестве у огня. Казалось бы, новый Двойной Черный, и уж как они противились партнерству друг с другом, как они ссорились и цапались — Чуя с усмешкой выслушивал от Акутагавы, как его раздражает Тигр из агентства, и вспоминал свои пятнадцать. Не то, чтобы сейчас между ними всё совсем изменилось. Однако — что-то всё же было такое, чего не наблюдалось раньше. Акутагава не кидался на Ацуши каждую секунду и за каждое лишнее слово; Ацуши больше не кричал на него. Они вполне себе нормально общались, не без споров, конечно, но то лишь разница взглядов и мнений — в остальном эти двое представляли собой дуэт, может, даже лучше и сильнее бывшего Двойного Черного. Может ли Чуя считать их с Дазаем партнерство «бывшим»? Если они всё ещё выходят на миссии вместе, когда силы мафии и агентства требуется объединить. Если они всё ещё доверяют друг другу свои жизни, как никто другой. Дазай до сих пор называет Чую напарником. Чуя до сих пор помнит каждую стратегию боя, которую придумывал Дазай. Если они всё ещё беспокоятся друг за друга — может, никакие они и не «бывшие партнеры». Ночь прохладна, и кровавые языки пламени, какими бы опасными ни были, тепло грели, отгоняя холод прочь. Чуя достает сигарету, поджигая её кончик газовой зажигалкой из какого-то бара, которую ему давным давно одолжил старик Хироцу. «Надо бы вернуть» — каждый раз думает Чуя, и снова напрочь забывает об этом, как только скурит очередную сигарету. Маленькая смерть. Дазай шутил об этом когда-то, морщась от серого горького дыма. — Это ужасно долгая и мучительная смерть! Фу, Чуя, если ты хочешь убить себя, сделай это достойно, — фыркал семнадцатилетний Дазай. — Отвали, придурок! Я не настолько отбитый, как ты, суицидальная скумбрия. Тогда Дазай вырвал у него из рук сигарету — пачку они совершенно случайно нашли при жертве на недавней миссии — и затянулся сам. Закашлялся, как старый дед, скривился от отвращения, и даже не стал возвращать Чуе его недокуренную сигарету, бросив на асфальт. — Ужасно! Отвратительно! Самая жестокая смерть, которую можно придумать! Чуя засмеялся. — Вот и не лезь, куда не просят, придурок. Видел тогда сквозь прищуренные от смеха глаза, как Дазай надул губы и буркнул «Чуя злой». А потом — вновь отбросил обиды наигранные и завлек его в разгоряченное обсуждение о видах смерти. Чуя плавно выплывает из воспоминаний, словно раздвигает висящие кроны ив, растущих у реки жизни, когда слышит чужие тихие шаги. Тот самый придурок шаткой походкой ковыляет к замершей у костра фигуре. Огонь подсвечивает рыжие волосы Чуи, и когда он оборачивается, чтобы бросить взгляд на Дазая, тот едва не спотыкается на ровном месте. Весь его силуэт объят светом, мягким и теплым, как летний ясный день; пламя отбрасывает блики на точеные скулы и острую линию подбородка, подсвечивает ровную кожу, заставляя всего Чую словно сиять изнутри. Он весь — божье благословение, выглядит величественнее ангела, спустившегося с небес. Яркий огонь бушует позади него, и Дазаю кажется, что это вернулась к Чуе его родная Смутная печаль, но то лишь мираж, иллюзия его затуманенных слабостью глаз. Светится, пусть и на душе у него — и в глубине синих глаз — бушуют мрачные океаны. Чуя возвращает взгляд к огню, не дожидаясь, пока Дазай дойдет до него. — И чего тебе на месте не сидится? Губы Дазая расплываются в снисходительной улыбке. Боль тянет под грудью, но ни единый мускул на его лице не искривляется в гримасе мук; идти было тяжело, но торчать в лазарете Йосано в одиночестве ему вовсе не хотелось. Все остальные уютно разместились в офисе, и для каждого даже нашлось своё дело. Дазай не решился нарушать это спокойствие и напоминать всем в очередной раз, что он — та самая единственная выжившая в игре жертва. Ах, если бы они знали, как он мечтал о смерти всю свою жизнь; только смерть его вовсе не желала. Ласково проводила черными тканями своей накидки по ладоням, гладила могильным ветром его спутанные волосы, но так и не забрала с собой. Однажды у него получилось. А потом — Ацуши, план агентства, остановка времени, и от места на кладбище его спасла способность Йосано. Опасный и рискованный маневр, но иного выхода детективы не нашли. Дазай знал: как только его нога переступит дверь, ведущую в привычный офис, ни один человек внутри не посмотрит на него, как на врага народа; только в головах каждого из них пронесется мысль о том, скольких они уже потеряли, и как Осаму повезло выжить. Возможно, кто-то из них задумается о несправедливости этих игр, не в силах радоваться в полную силу тому, что именно он, пусть и ранен, но всё ещё дышит и вполне себе в своём уме — а мир вообще несправедлив, если быть реалистом. С другой стороны, плевать Дазай хотел с высокой колокольни на то, кто там что о нём подумает. Неоправданные ожидания — то, чего он никогда не испытывает; оттого и не чувствует обид и зависти. Сожаление же ему знакомо искрами молний, пробирающими душу и стекающими вплоть до кончиков пальцев. Он сожалел о своей несдержанности в лабиринте. Он и правда задел Чую, только тому гордость не позволяет заговорить об этом первым, а у Дазая даже язык не повернется извиниться. Не умеет, не знает, как это. Только видит всё равно в словах, в нахмуренных в задумчивости тонких бровях, в свете его глаз, затуманенных мыслями, что Чуя думает ещё о той неосторожной фразе. Колющей в самое сердце. Думает, и понятия не имеет, как на это реагировать. — Ску-учно, — тянет Осаму, заправляя зачем-то прядь отросшей челки за ухо. Ветра нет. — Если тебе так скучно, займись делом, будь добр: включи свои гениальные мозги и вытащи уже всех из этого мира. Надоело, честно, уже здесь торчать. — Чуя думает, что я гений? Это так мило, получить такой приятный комплимент от ручной собачки, — ухмыляется Дазай. Получает в ответ цоканье и закатывание глаз — так умеет только он. — Я этого не говорил! — Но точно имел в виду. Чуя выбрасывает окурок в кострище, засовывая руки в карманы. — Не обольщайся, идиот, — огрызается он в силу привычки, зная, что Дазай напридумывал себе как обычно невесть что, а потом уже задумчиво продолжает: — Дазай, мы должны рассказать всем. Он мычит, поворачиваясь лицом к Чуе, и выглядит совсем-совсем недоуменно, словно и не понимает, о чём речь. — Что рассказать? — Сам знаешь. Он-то, конечно, знает, но не помучить Чую своими расплывчатыми ответами не может. Ему так нравится, когда он бесится — невероятные ощущения, каждый раз, как в первый. Дазай подмечает в мыслях, что Чуя разгорается в своих эмоциях совсем как костер перед ними. И ему точно не хочется, чтобы этот огонь затухал, заканчивался от недостатка кислорода или дров; потому Дазай их вечно и подкидывает, ничуть не стыдясь и ни о чём не жалея. — Только не говори мне, что правда собрался играть до конца. Дазай не отвечает, но даже без слов Чуя понимает его. Правда — собрался, дойдет до конца, черт его знает, почему. Недостаточно просто защищаться. Чтобы выиграть, нужно идти в атаку — такого плана придерживается Осаму. Идти в атаку без способностей на территории врага — что ж, звучит очень по-дазаевски. — Хорошо. Одно условие: мы расскажем обо всём после сегодняшней игры. Чуя подозрительно щурится, искоса глядя на Дазая. Точно что-то задумал. — Только это? Почему? — Ну-у, если Чуя так хочет, он может… Хм, надеть платье и станцевать вальс со мной! — Ты совсем отбитый?! Чуя соглашается только на первое условие — никаких танцев с Дазаем, увольте. Часом позже все вынужденно запертые игроки расположились своеобразным полукругом в офисе, наслаждаясь пищей — у Ацуши и Рюноске получился невероятный удон, и даже Чуя, у которого не было аппетита, осилил свою порцию. Атмосфера между ними потеплела, только в глубине глаз Хигучи всё плескалась горечь и сожаление. Чуя не мог её осудить. Он и Ацуши втянули всех в разгоряченную дискуссию о том, какая способность сильнее всех — первоначально это Дазай хотел отвлечь всех от тягостных дум, и у него это удалось. К тому же, ему это только на руку — для обсуждения проблем еще не наступило время. — Что может быть сильнее способности Дазая? — твердо стоял на своём Акутагава. — Его обнуление работает без исключений, какой бы сильной ни была способность, он её обнулит. — Да неужели? И как, по-твоему, Дазай оказался здесь? — хмыкает Чуя. В ответ — многозначительное молчание. — А я считаю, что самая сильная способность у Ацуши, — улыбается Наоми. — Чуя сильнее. Акутагава смотрит на сестру, что признала Чую лучшим, самым обиженным и нахмуренным взглядом, на которое способно его лицо. Смущенный похвалой Ацуши рад тому, что фокус внимания сместился с него. Сам Чуя жмет плечами, подперев подбородок кулаком. — Тот ваш пацан в соломенной шляпе, возможно, сильнее меня. — О, вы похожи! Оба такие маленькие и в смешных шляпках! — тянет Дазай, хихикая. И уворачивается от подзатыльника. — Но Дазай-сан оказался здесь из-за сыворотки, — никак не унимается Рюноске. — Если учитывать только способности, обнуление не имеет минусов. — Глупости. Если его атакует одаренный с такой же способностью, это столкновение создаст сингулярность — как Арахабаки, как того дракона в тумане Шибусавы, — на этих словах Ацуши вздрагивает, — и что тогда? Кто сможет остановить этот ночной кошмар? Сыворотка — отвечает на свой же вопрос Чуя. Или вторая такая же сингулярность. Если его Арахабаки мог остановить Дазай, то сможет ли он остановить сингулярность из двух обнуляющих способностей? — Вот сейчас начнется, — подмечает Дазай, бормочет под нос, но его слышат все. — Что начнется? Две секунды — и дверь распахивается, ударяясь ручкой о стену, а грохот вбежавшего внутрь человека сопровождается возмущенным криком. — Так вы все здесь?! Семь пар глаз одновременно смотрят на новоприбывшего. — О, приветик, Куникида-кун! Давно не виделись, — машет рукой Дазай, улыбаясь. Детективы одновременно и рады увидеть его, и не рады. Потому что, раз уж он здесь, значит, его тоже поймали, и Куникиде тоже придется играть в смертельную игру. — Как вы здесь оказались, Куникида-сан? — спрашивает Ацуши, поднимаясь и подходя к нему. Куникида мрачнеет, и рассказывает о вылазке на базу похитителей, где всего несколько дней назад был Дазай. — После взрыва я, наверное, отключился, очнулся уже в другом месте в пустой Йокогаме. — Поздравляю, теперь ты находишься внутри способности, — хлопает Дазай. — В этом нет ничего смешного! Как отсюда выбраться?! Дазай жмет плечами. — Как видишь, мы все до сих пор здесь. Мы не знаем. — Все? А где… — Куникида обводит взглядом всех пристутствующих, не замечая некоторых пропавших. Его вопрос повисает в воздухе мертвым грузом. Совсем как гнетущая память о Люси и Танизаки. Хигучи грустно опускает голову, вновь думая о Тачихаре. — О. Черт. Чуя поднимается, отставляя пустую тарелку на один из столов, и вглядываясь в молчаливый темный экран ноутбука. — Скоро начнется.

***

Новая игра зовет своих игроков в подвалы мафии. Да к чёрту — никто из них, честно, не хочет туда идти; отвратительное и цепкое ощущение беды нависает туманным облаком над каждым участником. В одну машину они больше не помещаются, и, хотя могли бы вполне рассредоточиться по двум — выходи на улицу и бери любую, в виртуальном мире нет лишних людей и никому до этого нет дела — всё же решают они прогуляться до порта пешком; к тому же, не так и далеко туда идти. Куникида что-то яростно доказывает Дазаю, который идет очень медленно, и ноет через каждый шаг о том, как тяжело ему, раненому, топать. Может, Чуе и жаль его — совсем немного! — но решение идти пешком было принято большинством голосов, поэтому его руки чисты. И таскать на себе эту королеву драмы он точно не намерен; видит же, конечно видит, что не так уж Дазаю и больно. Он просто пытается отвлечь всех от тяжелых дум своим надоедливым нытьем. Получается из рук вон плохо. Чуя не боится. Он идет вперед решительно, с горящей в груди уверенностью в том, что у него получится изменить хоть что-то в уже ставшей привычной череде смертельных игр. Он знает, что его ждут. Он знает, что сегодня точно встретится с Уроборосом. И это точно не будет милый разговор. Ацуши обеспокоенно поглядывает на Дазая, идущего позади него. Он сам почти уже не хромает, идет бодренько, но что-то тяжелое гложит его всё равно — Чуя видит по глазам, по слегка нахмуренным в задумчивости бровям, по его сжатым ладоням. Рядом с ним шагают двое Акутагав — Гин о чём-то тихо щебечет брату, на что Рюноске изредка кивает с едва заметной полуулыбкой. Если бы Чуя его не знал, он бы никогда не поверил, что этот мрачный тип умеет улыбаться; но он видит, как его взгляд теплеет, а всегда напряженное лицо расслабляется, когда младшая сестра появляется в его поле зрения. Рюноске отвечает ей так же тихо, до Чуи не доходят даже обрывки фраз, и он отворачивается, переводя взгляд вперед, на тропу в сумерках, ведущую игроков на эшафот. Их диалог не предназначен для чужих ушей, и исполнитель мафии даже на правах близкого друга не будет вмешиваться. Его радует хотя бы то, что они оба живы и они оба рядом. Чуя вглядывается в высотки Портовой мафии, разрезающие своими вершинами низко висящие облака, и думает почему-то о том, как сильно он соскучился по будням на работе. Да, он терпеть не может поучать новичков, раздавая им указания и разжевывая до мельчайших деталей самую банальную информацию. Терпеть не может заполнять отчеты и подписывать кипы бумаг, которые он в гробу видел. Терпеть не может терять своих людей, хоронить целые отряды, а потом напиваться, чувствуя почему-то собственную вину за их смерти — пусть даже каждый из этих людей знал, на что шёл. В мафии каждый может погибнуть в любой момент, и каждый должен быть готов к этому. Чуя готов, правда; к чему он не готов до сих пор, спустя вот уже почти восемь лет работы в порту, так это к тому, что именно он будет терять людей, оставаясь при этом живее всех живых. Жив ли он на самом деле, или просто существует, пытаясь все свои дни проживать так, как привык — не уверен. Дазай над чем-то звонко смеется позади, и Чуя невольно оборачивается, чтобы посмотреть. Куникида ворчит и пихает напарника в плечо, словно бы бодая за какую-то идиотскую шутку. В их взаимоотношениях Чуя видит прежний Двойной Черный, и завистливый укол режет его сердце. Ему не стоит уделять этому столько внимания, право слово. Пусть у Дазая теперь новый напарник, с которым у него на самом деле очень хорошо налажено сотрудничество, и в бою они отлично дополняют друг друга, но всё же ту крепкую связь между ними — между Дазаем и Чуей, что тянется сквозь года — он считает, не затмить никому. С кем бы ни работал Дазай, никто не сможет понимать его так же легко и интуитивно, как Чуя. Или же он лжет самому себе и верит только в то, во что хочется верить. Если быть совсем честным — Чуя и рад, и одновременно жалеет Куникиду; теперь это ему приходится терпеть идиотские шутки Дазая и выслушивать его нытье, наблюдать целыми днями за его бездельем и давать пинки и подзатыльники. Куникида, впрочем, с этим отлично справляется — как и с тем, чтобы спасать идиота-Осаму-Дазая от самоубийства и всех его различных вариаций. Нет, спустя года он не успокоился, напротив, стал придумывать ещё более изощренные способы. Чисто ради удовлетворения собственного интереса Чуе хочется спросить: есть ли хоть один способ убить себя, который Дазай ещё не пробовал? Чуя ловит взгляд Дазая на одно короткое мгновение, и снова отворачивается, ведя всю компанию за собой, в родные стены мафии. Ему очень хочется верить в то, что сегодня их не покинет ни единая душа. Верить, правда, никогда не достаточно — от смерти их спасет сила и ум. Интересно, кто из создателей придумывал сегодняшнюю игру и что ждет их в подземельях порта? Чуя мечтает плюнуть в лицо этому человеку. — Это больно, правда? Он мелко, почти незаметно вздрагивает, поднимая голову и прислушиваясь. Ему показалось, верно? Чуя оглядывается, бегло осматривая всех своих попутчиков. Нет, вот Дазай продолжает доставать бедного Куникиду, Ацуши оказывается вовлечен в разговор с Наоми, Акутагава и Гин теперь молча идут рядом, а Хигучи одиноко плетется позади. Никто из них не обращался к нему. Показалось? — Больно, когда теряешь близких людей? Ответь, Чуя. Чего ты ожидал — думал, что у тебя получится быть героем для всех, не так ли? Чуя-Чуя. Мне так жаль, что я не убил тебя семь лет назад. Он замечает. Параллельно ему шагает медленно фигура человека, того, кого Чуя не видел уже очень давно и почти забыл многие детали в его образе. Ему всегда было холодно. Мерзнет ли он в могиле после смерти? Чуя крепко жмурится и часто моргает, смотря только прямо перед собой. Если не замечать проблему, может, она исчезнет? — Нехорошо игнорировать старших, Чуя-кун, — продолжает «проблема», и совсем не собирается исчезать. Чертовы галлюцинации. Почему именно сейчас! Чуя даже не может ответить. Никто не замечает призрачного попутчика, давным-давно похороненного на высоком утесе, и Чуя точно не хочет представать перед своими коллегами из мафии и агентства сумасшедшим шизофреником. Ему не хочется слышать этого. Только его, видимо, никто не спрашивал. Артур Рембо грациозно шагает вперед, вровень с Чуей, и его длинные черные волосы взмывают за спиной — потому что Чуя идёт вовсе не медленно. Он видит, как тот жмет руки в перчатках в карманах и слегка вздрагивает сам — от холода, видимо. А Чуе жарко. — Ты сомневаешься, верно? О, или ты так не хочешь предавать своего напарника? Этот Осаму Дазай… Он никогда мне не нравился. Он, правда, очень смышленый. Умен не по годам. Только спросил ли он тебя, когда предал твое доверие, оставил тебя без защиты от Арахабаки, пропал без вести и ушел во вражескую организацию? Ты всё ещё думаешь, что он твой напарник? Посмотри на них. Посмотри, Чуя — тебе нет места среди этих идеалистов. Он поджимает губы, едва сдерживаясь, чтобы не накинуться на фантом, который умело провоцирует его. Чуя сомневается, что настоящий Рембо сказал бы это, но не слышать его не получается, как бы он ни пытался отвлечься. В его словах есть доля истины. — Разве ты не хочешь получить её? Свободу, власть, контроль над собственной силой? На твоем месте я подумал бы дважды, прежде чем отказываться. Если ты до сих пор жив, Чуя-кун, это ещё не значит, что Дазай будет жив вместе с тобой. Чуя уже набирает в грудь воздух — не сдержится, точно! — и хочет послать Рембо куда подальше, заорать к чертям собачьим, и плевать, что подумают детективы, но его призрак оборачивается в последний раз и с победной улыбкой растворяется в сумраке. Ублюдок. Раззадорил и смылся. Трус. С противным зудом в кулаках Чуя отмечает, что дошел уже до главного здания мафии — его окликает Ацуши. — А куда дальше? Чуя оборачивается, кивнув Акутагаве — он мгновенно понимает, что от него требуется, и проходит вперед первым. — За мной, — ровно говорит Рюноске. У Чуи ещё есть неотложное дело. И дело вовсе не в призрачном Рембо — он думал над принятием этого решения всю ночь в тишине лазарета, слушая тихое дыхание спящего Осаму. Он ловит подозрительно внимательный взгляд Дазая, но тот ничего ему не говорит, будто бы не обращает внимание на странного нахмурившегося исполнителя мафии. На самом деле, он наблюдал за ним всю дорогу, и поведение Чуи ему показалось как минимум необычным. Как максимум — за ним точно нужно проследить и удостовериться, что он зашел вместе с ними в нужный подвал. Чуя знает, что без него игра не начнется; подождут, не велика потеря. Он сворачивает за угол монолитного черного здания, и его встречает уже знакомая личность. Стоит, прислонившись боком к стене, руки сложены на груди, а на лице играет самодовольная ухмылка. — Я тебя ждал. — Я заметил, ублюдок. Чего ты хочешь? — Ты прекрасно знаешь, чего я хочу, Чуя, — слова его звучат так мягко, как будто он не просит у мафиози почти невозможного. — И ты знаешь, что мой ответ по-прежнему нет. Уроборос смеется, отлипая от стены и делая два шага к Чуе, останавливаясь в каких-то ничтожных сантиметрах возле него. Чуя не отшатывается — Чуя смотрит ему в глаза с вызовом. В них, чайно-карих, отливающих красным, нескрываемое восхищение — то ли самим Чуей, то ли его невероятно страшной способностью, которую он даже не может использовать сейчас, с Дазаем, маячившим на горизонте. Уроборос смотрит на него так же, как всегда — словно на самый дорогой драгоценный камень, мерцающий под стеклом. — Знаешь, Чуя, ты гораздо умнее, чем кажешься, — почти шепчет он, и его голос хрипит. Так, что Чуя невольно вздрагивает снова; и чего ему так жарко до сих пор? — И поэтому ты меня не убьешь, — уверенно парирует Накахара. — Не убью. На нём нет шляпы, и Чуя разглядывает лохматые черные кудри Уробороса, свисающие на его глаза. Взгляд — странный до чёртиков, странный до звона в ушах, но вовсе не полон жажды убийства. Чуя даже не чувствует злости, хотя должен, ещё как должен — Уроборос убил вчера своими руками Тачихару и Люси, а потом выстрелил в Дазая с самой довольной улыбкой в мире. Он не чувствует злости, как не чувствует и опасности. Прямо сейчас Уроборос не настроен на лишние убийства, и Чуя знает это. Игру в этот раз организовал вовсе не он. — Я дал тебе достаточно времени для размышлений, не думаешь? — взгляд сползает ниже, всего на долю секунды, а потом вновь возвращается к хмурым синим глазам. Чуя уже отгоревал, Чуя уже обвинил себя во всех грехах грешных, а теперь — в его голове, помимо перманентно накатывающей депрессии, всплывают возможности для выхода из всей этой ситуации. Один из вариантов включает в себя разговор с Уроборосом. — Я соглашусь только при одном условии, змей недобитый, — сам змеей шипит Чуя, но понимает, что это он сейчас в проигрышном положении, а вовсе не Уроборос. — Весь внимание. — Ты больше никого не убиваешь в играх. Ни единого человека. Даже не своими руками, понял? Уроборос глупо моргает, а потом начинает смеяться. И смеется заливисто, совсем не так, как должны, в общем-то, смеяться злодеи. Есть что-то в этом смехе и в этой улыбке непривычное взору Чуи; что-то такое, как будто Уроборос смеется по-доброму, как над глупым маленьким котенком. Чуя молчит. Ждет раздраженно, когда это закончится — не то чтобы у него было в запасе дохрена времени, чтобы наблюдать, как этот кудрявый придурок тратит драгоценные минуты их диалога на смех. — Ох, извини, это было очень мило. Никогда не видел такого самоотверженного человека, ты меня очень приятно радуешь, Чуя, — улыбается он. — Прекрати тратить время на пустые разговоры. Хочешь мою способность — оставишь всех игроков в живых. — О, правда? Будем меряться силой, как в детском саду — у кого самое выгодное предложение, м? С твоего позволения, у меня тоже есть ма-аленькое дополнительное условие. Совсем простое. Он ни на миллиметр не отодвигается назад, напротив, склоняет кудрявую голову над Чуей и делает ещё один шаг вперед. Вплотную почти — и Чуе приходится отшатнуться, упираясь лопатками в камень небоскреба. Не потому что он боится, потому, что двигаться больше некуда. Но чувствует он себя самым настоящим загнанным зверем. Отчего-то на секунду Чуе хочется, чтобы перед ним стоял совсем другой человек. И прижимал к стенке совсем другой человек. Он почти видит это помутнение перед глазами, но — рядом только Уроборос, и ни единой души вокруг. Мертвая тишина. Ладонь в чёрной бархатной перчатке ложится на бледную скулу; он невесомо поглаживает её большим пальцем, а глаза его, хитрые, жмурятся и в полутьме кажутся совсем бездонными и мрачными. Чуя прекрасно понимает, чего он хочет. Чуя не может ответить самому себе — хочет ли этого он. Ему неприятно. Он раздражен и его бесит каждая вещь, которая связана с Уроборосом. Но. Всегда есть это «но». Если от такого маленького действия все его коллеги и друзья будут спасены, так почему же он должен отказываться? Всё, что он делает, только лишь для спасения десятка жизней. Только ради того, чтобы эти люди, эти добрые и светлые люди со своими целями, мечтами и планами, со своими переживаниями, с радостями и горестями — чтобы они остались жить. Так долго, как только смогут. Только ради них — и никогда ради себя. — Где гарантия, что ты сдержишь слово? — бросает Чуя. Уроборос ни капли не смущен. Он усмехается, стекая ладонью ниже по щеке Чуи и подцепляет указательным пальцем его подбородок. — Клянусь своей сестрой. Дороже её у меня никого нет, — неожиданно честно отвечает Уроборос. И Чуя почти сдаётся. И Уроборос склоняется над ним, почти касаясь своими губами его. Почти — и только короткий выдох остается между ними, и в этот миг Чуя вспоминает тот проклятый поцелуй с проклятым Дазаем где-то в глубинах темных тяжелых вод, когда воздуха не хватало, когда он задыхался, а легкие горели синим пламенем. Когда Дазай прижимался мокрыми губами и одним выдохом спасал его жизнь. Он хотел бы закрыть глаза, чтобы хотя бы на обратной стороне век повторить эту картинку, уйти из мрачной реальности, где целует его совсем другой. Как тривиально — закрепить сделку поцелуем. Уроборос, удивительно, не наглеет: прижимается губами осторожно и захватывает его нижнюю губу, целует мягко, но требовательно. Чуя рыпается — ему это совсем не нравится, только перед глазами застывают окровавленные фигуры его друзей. Чьи жизни он ещё может спасти. И он отвечает, слабо совсем и нехотя, желая, чтобы этот поцелуй быстрее прекратился. Набатом бьет мысль: «Я только что пошел на сделку с чертовым Уроборосом». Когда знал сам, что не должен был. Но разве у Чуи был выход? Не соглашайся на сделку с Уроборосом. Не соглашайся. Он согласился. К чему это приведет, Чуе даже представлять тошно. — Как интересно, — едко тянет Дазай, невесть откуда взявшийся. Чуя вздрагивает и поворачивается вбок, первым разорвав порочный, запретный поцелуй. — Картина на миллион долларов. И откуда только! Знал же, знал, что этот придурок с любопытным носом не останется в стороне. В его глазах пылает такая злость, какой Чуя не видел, наверное, со времен их общей работы в Портовой мафии. Ярость. Уроборос ухмыляется, медленно поворачивается к нему лицом, воздавая оды собственной уверенности. — Дазай. Как неприятно видеть тебя в добром здравии, — он склоняет голову вбок, а руки, которыми так тянулся к Чуе, кладет в карманы штанов. — Дай угадаю: думаешь, что у тебя есть хоть какие-то шансы? Смешно. Ты не сможешь разрушить всё, что я так долго строил. — Неужели? Могу сказать то же самое тебе, Мисима. — Попробуй, — отвечает Уроборос с едкой улыбкой и растворяется в золотых искрах прежде, чем кто-либо из игроков попытается остановить его. Последнее слово он оставляет за собой — и не сбегает трусливо вовсе, а уходит победителем. С флеш роялем в руке и гордо поднятым подбородком; успевает даже склониться в карикатурном реверансе, оставляя за собой только отголоски искрящейся способности. Чуя откидывает голову на стенку, бьется затылком и громко шипит красноречивое «блять». Лучше любых слов подходящее к ситуации. Тогда Дазай переключает свое внимание на него. Брови его хмурятся, но больше никакие эмоции не всплывают на ровном лице. — Развлекаешься? — Дазай, заткнись, бога ради. Дазай затыкаться не хочет. О, ему есть, что сказать. — Значит, вот так ты решаешь проблемы. Может, ещё в постель к нему залезешь — отличная идея, тогда ты точно окажешься в реальности самым первым. Да чтоб его. Чуя рычит, ударяя кулаком стену. — У меня не было выбора, блять! — Выбор есть всегда. — О, правда? — закипает Чуя. — И поэтому ты раз за разом пытаешься себя убить, вместо того, чтобы искать иной выход, да? Дазай негромко смеется, но ни капли веселья в его глазах нет. Совсем. — Как прозаично. Удобно переводить стрелки, а, Чуя? Когда от твоего решения зависят жизни всех этих людей. — Я хотя бы пытаюсь что-то делать, какого хрена ты так злишься! — Я злюсь не на тебя! — орет Дазай в ответ. Чуя замирает с открытым ртом, тут же растеряв весь запал. Потух, как спичка, так же быстро, как и загорелся. Его не волнует то, какую игру им предстоит сейчас пройти. Его не волнует больше даже этот неприятный, противный, вызывающий тошноту поцелуй с Уроборосом. Ему хочется — просто, хотя бы на мгновение — понять, что хочет сказать ему Дазай. Почему он так злится. Почему его вообще волнует то, что он делает. В каком-то смысле он прав. Они должны принимать решение все вместе, потому что от каждого шага зависит судьба всех, кто невольно оказался заперт внутри виртуального мира. Всех, кто проходит игры изо дня в день, только бы дойти когда-нибудь до конца и выбраться на волю. Не холодными телами, о которых мир забудет в следующую секунду, а живыми людьми, жаждущими справедливости, защищающими свой родной город и днём, и ночью. Мостами между бурей и спокойствием. И Чуя правда готов на всё, лишь бы эта битва закончилась их победой. — Глупый Чуя, — вздыхает будто бы разочарованно Дазай, вглядываясь в ночное небо. — Если бы ты понимал хоть что-то, но с твоими тупыми мозгами это невозможно. — О, куда уж мне. Я ведь даже не человек, чтобы что-то понимать. Он не бросается с кулаками на Дазая и даже не кричит. Больше не хочется. Больше нет сил. Дазай едва заметно вздрагивает, чувствуя странный укол в груди от его слов. — Они останутся живы, — тихо добавляет Чуя. В ответ — вздохом донесенная усмешка. — Ты правда в это веришь? Он не верит никому; только сделка есть сделка, и он её заключил. Смотреть на сомневающегося в его словах Дазая он привык ещё в пятнадцать, но на этот раз что-то едкое тянет его сердце, царапает и рвет бурей, что-то, что говорит ему противным голосом — «Ты поступил неправильно». Он ни на мгновение не забывал, что каждое слово и действие здесь имеет свои последствия. Чуя ничего больше не говорит. Проходит мимо Дазая, сплюнув на темный асфальт, будто бы мог с этим плевком избавиться от горечи во рту — и вовсе не от поцелуя. Его тошнит от самого себя.

***

Темные подвалы мафии встречают своих игроков яркими лампами-указателями, ведя на казнь. Привычные коридоры даруют обманчивое ощущение спокойствия; только Чуя знает, что ничего на самом деле не спокойно. Никто не молчит — а сам Чуя ни с кем не разговаривает, злобно вышагивая впереди. Ацуши пытался что-то выудить из него, но его отвлек Акутагава, ввязав в какой-то спор; Чуя даже не заметил, что они совсем и не спорили, а только привлекали внимание, и после неудачной попытки просто негромко обсуждали невесть что. Рядом с ним шла Хигучи: ей страшно было оказаться одной в игре, она, пусть и работала в мафии, рвалась в бой, рвалась защищать и Рюноске, и Чую, и остальных мафиози, но здесь даже не знала, чего ждать. Храбрилась, смелая, уже изрядно успокоившись после того, как выплеснула эмоции в офисе агентства. У Чуи в голове была одна только мысль; впрочем, та же, что и всегда. Он хотел верить, что Уроборос не соврал, но верилось с трудом. Этому человеку нельзя верить. С чего бы ему спасать игроков? С горечью на душе Чуя заходит в камеру, в которую приводят их указатели. Она выглядит так знакомо, словно с того дня, когда Чуя был здесь в последний раз, ничего не изменилось, но это обман. Всё в точности так же, как тогда. Тот самый день, когда здесь был заключен Дазай, когда явился за информацией об Ацуши. Когда сдался в плен добровольно — это он любил — и мог выйти в любой момент, но дождался, пока к нему придет Чуя. Оборванные цепи наручников на стене, старые следы засохшей крови на полу, маленькие трещины и слабый желтый свет от старой лампочки на потолке. Чуя спускается по лестнице, пока его одолевает дикое чувство дежавю. Та самая фраза, которую сказал Дазай минут десять назад, была его — в тот раз именно Чуя спускался сюда со словами «картина на миллион долларов». Знал ли он уже тогда, в какую именно камеру приведет игра? От этого хитрого лиса можно было ожидать и не такого. На первый взгляд, ничего подозрительного внутри нет. Пусто и тихо. — Дверь закроется, как только мы все зайдем, — бросает Дазай, однако сам спускается вниз, к Чуе. — Откуда ты… — Это же очевидно, Куникида! Ах, я и забыл, это твой первый раз. Прости-прости! — Дазай! Куникида прикладывает ладонь ко лбу. У входа топчется Наоми, никак не решаясь зайти — слова Дазая напугали её до смерти. — Может, тогда, не будем заходить?.. — И как ты собираешься играть? — вскидывает бровь Акутагава. — Может, не будем играть? Чуя тоже не хотел бы играть — но вставить слово не успевает. Позади него появляется Черная Королева, окутанная аурой тревоги и смерти. Лицо её, как и всегда, скрыто черной маской, пусть и смысла от этого особого не было. — Давно не виделись. — Лучше бы не виделись ещё столько же, — ворчит Чуя, складывая руки на груди. — Потрудись в этот раз обьяснить правила. — Неужели так не догадаетесь? Ах, бесполезные мужчины. Милая Наоми, дорогая, что же ты стоишь на пороге? Заходи, — с улыбкой в голосе говорит она, — пока ещё жива. Она вскрикивает и, обернувшись назад разок, осторожно заходит внутрь. Не дай бог какая змея укусит или прилетит нож в спину — а ей бы очень не хотелось быть первой жертвой! Дверь за ней закрывается с негромким щелчком. Как и говорил Дазай — все заперты внутри. — У тебя такой фетиш, запирать всех в одном месте без возможности выйти? — едко интересуется Чуя. — Почему же, возможность выйти есть. Вот здесь, — она указывает на стену позади себя. На ней появляется кнопка, неприветливо горящая красным цветом. Глаза Чуи округляются. — О, вижу, ты понял. Для совсем тупых: говорю один раз. Нажмете на кнопку — дверь откроется. Отпустите, и она закроется снова. Удачи. Она исчезает так же внезапно, как и появилась; видимо, сказать ей больше нечего. — Кажется, она не очень любит объяснять, — чешет затылок Ацуши. — Я её уже где-то видел, — хмурится Куникида. — Никак не могу вспомнить. Дазай пожимает плечами, опираясь о стену с кандалами. — Конечно видел, ещё вчера милая Хираока-сан наверняка была в офисе ВДА и пила с тобой зеленый чай. — Что?! — орет Куникида. Чуя громко вздыхает. После игры он расскажет, как же. Придурок. — Дазай… Когда я просил рассказать всем, я не имел в виду это! — Вы знали?! Как давно? — Ацуши выглядит таким же ошарашенным, как Куникида. Как, в целом, и все остальные в запертом помещении. — Ну… примерно с самого начала? — Дазай, ублюдок! Я тебя прибью! Куникида уже бросается на него, и никто его не останавливает — Чуя с мрачным выражением лица наблюдает за тем, как бедного хитровыебанного детектива почти размазывают по стенке. А потом что-то холодное касается его щиколотки. — Вода?.. — Подождите вы! Потом выясните отношения, нам нужно выбираться! — кричит Хигучи, пытаясь воззвать к разуму разозленного Куникиду и ноющего Дазая. Её, конечно, никто не слушает. Как бы Чуе ни нравилось наблюдать за избиением придурка Дазая — честное слово, смотрел бы вечно — однако ему приходится что-то решать, пока они все здесь не поумирали из-за глупостей. — Заткнулись все! — орет он, и в камере моментально воцаряется тишина. Даже Куникида замирает с занесенным в воздух кулаком, не успевая ударить Дазая снова; а тот, как глист, выползает из его рук, отходя на пару метров, и даже поднимает ладони в знак капитуляции. — Здесь вода? — в панике шепчет Ацуши. — Мы утонем? Чуя молча шагает к стене и жмет на кнопку. Она загорается зеленым на секунду и дверь с тяжелым скрипом отъезжает назад, а потом возвращается на место. Не так. Он жмет на кнопку снова и держит — тогда дверь медленно открывается полностью, открывая путь на свободу. Вода ещё не поднялась выше второй ступеньки, но набиралась так стремительно быстро, что обувь каждого уже полностью промокла. — Выход там. Собрались и съебались отсюда. Акутагава переглядывается с Ацуши, а все остальные остаются на месте, как восковые фигуры, пока вода хлещет по ногам, беспощадная. Не останавливается даже когда дверь открыта. — Оглохли или совсем тупые? Дазай отмирает первым. Он хватает Куникиду за локоть и тащит за собой, по пути берет ещё и Наоми, хлюпая по воде в сторону выхода. Он успевает подняться всего до середины лестницы, как Куникида вырывает руку. — Подождите. — Чего ждать, Куникида, дверь открыта, выход из игры свободен, вперед и с песней! — А как же Чуя-сан? — повисает в воздухе вопрос Ацуши. — Шкет дело говорит. Сука, — вырывается у Чуи. Теперь эти идиоты будут стоять тут и решать, кто из них хочет постоять на месте Чуи и подержать проклятую кнопку, пока всех стремительно заливает вода. Просто прекрасно. — Должен же быть другой выход! — Какой другой выход? Тебе дверь открыли, какого хрена ты до сих пор тут стоишь? — рычит Чуя. Если бы он мог, он бы выпнул всех отсюда с ноги, лишь бы глаза не мозолили и не моргали глупо, продолжая, блять, стоять на месте, пока дверь всё ещё приглашающе ждет, распахнутая. Нет, они издеваются. Вода покрывает колени. — Это гребаная камера в гребаном подвале мафии, в которую мы заключаем опасных противников и преступников. Сам подумай, какой ещё отсюда может быть выход, если не через дверь? — Да не в этом дело! — размахивает руками Куникида. — Если ты отпустишь кнопку, дверь закроется! А значит, ты не сможешь отсюда выйти. — Если стоять здесь и ничего не делать, то никто не сможет отсюда выйти — мы все просто утонем, блять! — Куникида прав, — влезает Ацуши. — Вы же… Вы же останетесь здесь и умрете! — Есть другие варианты, пацан? — вскидывает бровь Чуя. Ацуши открывает и закрывает рот, словно рыба; пытается что-то придумать, но, кажется, у него плохо получается. Гин хватает Хигучи за руку и ведет к выходу. Та не сопротивляется, но зовет Чую отчаянно, только ей никто не отвечает. Дазай под шумок выводит из камеры Акутагаву, а тот, радостный, что на него обратил внимание Дазай-сан, всецело доверяет ему своё спасение. Наоми же выбегает из подвала едва ли не быстрее антилопы. Внутри остаются лишь трое. Дазай стоит возле двери в проходе, сложив руки на груди, и решает не вмешиваться. Смотрит, как на цирк — пока вода ещё не дошла до половины высоты роста. — Может, попробуем держать дверь, чтобы последний человек в камере успел выйти? — предлагает Ацуши, и Куникида кивает, соглашаясь с ним. «Как хотите» — думает Чуя. Вслух он одобряет эту идею. Что угодно, лишь бы они все вышли. Чуе плевать — он уверен практически на сто процентов, что он выживет, даже если камера полностью заполнится водой; но если здесь останется кто-то ещё помимо него, все они погибнут в глубине мутных вод. Куникида и Ацуши поднимаются наверх — наконец-то! — и вдвоем упираются в дверь, готовясь крепко держать её. Дазай опирается спиной, помогая им. В глазах его нет особого энтузиазма: он тоже знает, что Чуя не умрет, поэтому даже не беспокоится. — Готовы? — кивает Куникида, а потом дает знак Чуе. Он отпускает кнопку, но с места не двигается. Дверь с противным скрежетом начинает закрываться, натыкаясь на препятствие в виде трех парней. Она тяжелая, но им удается замедлить её ход. При желании быстро можно было бы проскочить от дальней стены камеры прямо до самого верха — только Чуя даже не двигается. — Чего ты стоишь, Накахара! — Идите сюда, Чуя-сан! Они упираются ногами в косяк двери, держа изо всех сил. Дверь не сдаётся — как и детективы. А вода заполняет подвальную камеру всё быстрее, словно кто-то знал, стоит умникам из агентства попытаться перехитрить механизм, то задача выбраться живым усложнится в разы. Вода достает Чуе уже до подбородка — чертов низкий рост! Он снова жмет на кнопку, открывая дверь. — Нет, так не пойдет! — кричит Ацуши, и, толком не отдышавшись от напряжения, кидается вниз. — Стой! Дазай громко вздыхает. — Ни дня без драмы… — Дазай-сан! Что нам делать? У нас мало времени, вода вот-вот заполнит подвал! — нервничает Наоми. Дазай улыбается ей, мягко поглаживая по голове. — Не переживай, Наоми. Акутагава! — рявкает он на Рюноске, и улыбка вмиг спадает с лица. — Смотри, чтобы никто, кто уже вышел, не сунулся обратно. Понял? — Да, Дазай-сан. «Надеюсь, хоть у тебя мозгов хватит не лезть на верную смерть» — думает Дазай, и быстро спускается вниз. — Куникида, я всё понимаю, но ты слишком много на себя берешь! В эти игры нужно играть немножко не так, — Дазай хватает его и тянет на себя, таща сопротивляющегося коллегу к выходу. Куникида в стороне не остается, и успевает схватить за руку ещё и Чую. Чуе, которого вода уже могла бы поглотить с головой, приходится плыть. — Придурки, блять! — и неизвестно, что он имеет в виду: высокий рост этих двоих или то, что все они, идиоты, решили пожертвовать собой и не дать Чуе спасти игроков. Он не оставляет попыток вырваться, но вода заливается в рот и нос, мешая дышать, колышется от троих барахтающихся людей. — Ацуши, мы подержим дверь, плыви сюда! — орет Куникида, когда Дазай выпихивает обоих наружу. Чуя злится и уже кидается с кулаками на Дазая — он больше не в воде, и, пусть мокрый, как крыса, но на суше у него гораздо больше шансов избить бинтованного придурка за этот поступок. — Ацуши! — зовет Осаму. Уж он надеялся, что у Накаджимы побольше мозгов, чем у Чуи, хотя и сам не хотел, чтобы тигр оставался последним в камере. Уж лучше Чуя — по крайней мере, он точно остался бы жив. К тому же, как там говорится, говно не тонет? Ему бы подошло. — Дазай-сан, я верю, что вы обязательно найдете выход! Вы очень умный, и Чуя-сан очень умный. Вы должны жить. Я… Больше никто не умрет по моей вине. Он отпускает кнопку, держась на плаву. Вода доходит почти до самого потолка, а старая желтая лампочка опасно моргает, грозясь отключиться. — Спасибо вам за всё, — с дрожащей улыбкой говорит Ацуши, захлебываясь водой. Он не боится. Больше нет. — Ацуши! Кому говорю, шкет, бегом плыви сюда! — Блять, какие вы все идиоты! — злится Чуя и рвется проскочить обратно, пока дверь закрывается. Дазай хватает его поперек груди, прижимая к себе двумя руками. — Ты не успеешь, Чуя. — Успею! Пусти меня! — он толкается и бьет Дазая локтями, но тот держит удивительно крепко, терпя все удары. Вода поглощает всё больше ступеней, отрезая тот самый кусочек воздуха от камеры, теперь полностью заполненной. Она приближается и к двери, не оставляя ни единого шанса выбраться Ацуши. — Ацуши!!! Секунды. — Дазай, ублюдок, я ненавижу тебя! Он вырывается, наконец, только внутрь попасть не успевает. В щель медленно закрывающейся двери влетает фигура в черном, грубо отталкивая Чую назад. А потом — хлопок. Всё замолкает. Всё прекращается. Свет в коридоре вмиг гаснет, оставляя игроков в абсолютной темноте. — Рю… — сорванный шепот Гин звучит громче взрыва, и тогда Чуя обмякает, сдаваясь. Округляя глаза от шока, осознавая вконец, что сейчас произошло. — Нет, нет, — Куникида бросается на дверь, рвет на себя, но она не поддается. — Ацуши! Нет, Ацуши… Кто-то включает фонарик — наверное, Хигучи — и в кромешной тьме Чуя различает фигуры всех остальных. Тех, кто ещё остался здесь. Куникида, уткнувшийся лбом в запертую дверь, Гин рядом с ним обнимает себя руками и не двигается с места, надеясь ещё, что хоть кто-то из двоих внутри нажмет на кнопку. Он больше не видит ничего — только чувствует, как Дазай дышит ему в спину. — Давайте подождем, может, они ещё выберутся! Мы не можем так оставить их здесь! — Куникида, всё, — ровным голосом говорит Дазай. — Игра окончена. — Нужно им помочь! Они ещё живы, я знаю! Я… Чуя жмет кулаки. К черту. Он пинает ублюдскую дверь, ударяет по ней кулаком, а потом ещё, и ещё, но ничего не происходит. Ничего не меняется. В тишине он слышит первый негромкий всхлип Гин. Совсем тихий, едва слышный — она никогда не плачет, никогда в жизни Чуя не видел её слез, но этот несдержанный вслип срывает ему крышу. Уроборос солгал. Чуя пошел на заведомо проигрышную сделку и потерял двоих. Всё это — бесполезно. — Добился своего, да? — он разворачивается и шипит это Дазаю в лицо. — Молодец, поздравляю, наставник года. Потерял обоих своих учеников. Он замахивается, но Дазай даже не дергается — как стоял с каменным лицом, так и продолжает стоять. Такого даже бить не интересно. Кулак замирает в воздухе, в сантиметре от лица Дазая, а потом Чуя просто уходит. Только его быстрые и тяжелые шаги раздаются эхом по длинным подземным коридорам Портовой мафии. — Обожаю смотреть на их лица. Какие эмоции, скажи, ну? Вечность бы наблюдал, — воодушевленно улыбается Уроборос, наблюдая за игроками из тени. Никто его не видит и не слышит, и это не мешает ему каждый раз свидетельствовать прогресс игр. — Ага, до смерти интересно. Ты бы лучше побеспокоился о том, куда твоя птичка убежала. — О, нет-нет. Сейчас он должен побыть один. Не горю желанием попадать под руку. Королева усмехается, стягивая мешающуюся маску с лица. — О, Юки-чан испугался маленького мафиози? — Не называй меня так, — закатывает глаза Уроборос. — Не мои проблемы, что ты завидуешь. — Тебе никогда не добиться его расположения, братец. Он взмахивает рукой, и вода в закрытой камере исчезает, как и всё, что находилось за закрытой дверью. Может, она и права, только надежду пылающего сердца эти слова не тушат. Растянутой колонной игроки плетутся к выходу — Дазай тащит практически на себе Куникиду, пока тот рвется подождать ещё — ну вдруг, вдруг они выйдут! Им нужно как-нибудь попасть внутрь! Только ничего не происходит уже пятнадцать минут. Любой человек за это время уже захлебнулся бы под водой. Дазай знает по себе. Как знает и то, что из этой камеры и правда нет другого выхода. «Они останутся живы» — сказал Чуя, и оказался неправ. Ему хотелось плюнуть ему в лицо «я же говорил», только слова не шли изо рта, когда Чуя волком на него смотрел. Такого разочарования в его глазах он не видел никогда. Всё, что он чувствовал сейчас, не смог бы описать даже при большом желании. Если бы он вообще умел описывать свои эмоции и хоть как-то их различать и распознавать. Он не хотел, чтобы это был Ацуши. Бог видит, не хотел. Всё, что он мог сказать про поступок Акутагавы — «не тому я тебя учил». Однако, чисто технически, приказа Дазая он не нарушил. Про самого Рюноске не было речи; но и его смерти Дазай не хотел. Не только потому, что он очень полезный и способный эспер с огромной силой. Он, в общем-то, поступил разумно — не дал погибнуть сразу четверым, но этот выбор, который сделал Дазай, приводит игроков к раздору. Все они сегодня потеряли младший дуэт Двойного Черного. «И наш, наверное, тоже» — думается Дазаю. Словно после такого у него были хоть какие-то шансы вернуть доверие Чуи. — Трагедия в одном акте… — мурлычет под нос Уроборос, провожая взглядом игроков. — Если бы вы только знали, милые, что вас ждёт дальше.