Тайна искателя приключений

Декабрь выдался суровый. Холодные ветра, казалось, хотят смести с лица земли неказистый, но добротный двухэтажный дом на окраине Валги, окружённый заросшим садом. Тучи, серые как дым, неслись по небу уже много дней без малейшего просвета, а солнце словно забыло эти места и отправилось зимовать на юг вместе с перелётными птицами. Иногда начиналась метель, и колкий мелкий снег заносил округу, и тогда Валга становилась похожа на город из сказки Андерсена. Ох, как тяжко приходилось тем, у кого не было тёплого, уютного дома или хотя бы старой хибарки с потрескавшейся голландской печкой, в которой весело трещат дрова… Да что там, даже чердак и то лучше, чем холодная подворотня. На чердаке можно разжечь печку-буржуйку, а если злобный зимний ветер всё же проникнет в помещение через лопнувшее стекло в малюсеньком кривом оконце — так это оконце можно занавесить одеялом. И пусть будет темновато, зато тепло. А если в сундучке со всякими мелочами завалялся огрызок свечи, то жизнь вообще прекрасна! Ведь этот огрызок можно поставить в треснувшее глиняное блюдце, зажечь и, положив на колени картонку с пачкой бумаги, писать, писать и писать… Высокий худощавый человек лет сорока пяти отложил перо и рассеянно уставился в никуда. Его давно не стриженные волосы уже тронула седина. Был он некрасив и носат, но что-то притягательное скрывалось в его одухотворённом лице, а глаза сияли энергией молодости. Мужчина встал из-за круглого стола, задул две свечи из трёх и подошёл к занавешенному окну. Перо, полное чернил, осталось лежать на белоснежной скатерти, щедро одаривая её так и ненаписанными строками. — Моя печаль не найдёт утоления, — сказал мужчина, отдёргивая парчовую занавеску и вглядываясь в морозный узор не стекле. — Даже погода старается закрыть от меня мир. И он, подышав на стекло, попытался стереть иней. Только бесполезно это было — заледенело внешнее стекло между рамами. Но Нипернаади продолжал тереть окно пальцами с упорством каторжника. — Ну что ты творишь, Тоомас, — раздался за спиной укоризненный голос жены. — Опять залил чернилами скатерть. Как будто у тебя канцелярского стола нет. — Прости меня, Ингрид, — дрогнувшим голосом ответил Нипернаади, не отрываясь, впрочем, от своего занятия. — Я никудышный муж. Я залил чернилами всё, до чего смог дотянуться — скатерть, стены, ковёр. И теперь меня окружает одна чернота. Право, лучше бы я лежал в могиле, чем отравлял тебе жизнь. — Да будет причитать-то, — с наигранной ворчливостью бросила Ингрид, сняла со стола испачканную скатерть и достала из комода новую. — Прислуга отстирает, авось ей не впервой. — Бедная прислуга! Ей приходится каждый день отстирывать чернила за старым дураком, который везде разбрасывает перья. Когда-нибудь она не выдержит и сбежит от нас. Что мы тогда будем делать? Неужели тебе, моя Ингрид, придётся самой выполнять чёрную работу? Но ты такая нежная и слабая, твои белые тонкие ручки созданы для музыки, а не для стирки! Как представлю, что из-за меня у тебя заболят руки, то хочется призвать на свою старую голову громы небесные. Так и представляю: явится Небесный Владыка, стукнет посохом об пол в нашей гостиной да как закричит: ах ты негодник, Нипернаади, Я тебе даровал такую прекрасную жену, а во что ты превратил её жизнь? Не видать тебе царствия небесного, катись в тартарары за то, что заставлял её стирать день и ночь! — Уж отстираю не хуже Кятлин, не переживай. Как-никак, я жена писателя, что же мне ещё отстирывать, как не чернила? — усмехнулась Ингрид, расстелила на столе новую скатерть и подошла к мужу. — Чем перед тобой стекло провинилось? — Я хочу стереть морозный узор, чтобы взглянуть на мир. — Это же внутреннее стекло, а наледь на внешнем. Долго тереть придётся. — Я понимаю, — грустно ответил Нипернаади, и движение его руки замедлилось. — И муха, которая бьётся о стекло, тоже всё понимает. Но продолжает биться, хоть и сознаёт своё бессилие, потому что иначе её жизнь потеряет смысл. Я похож на эту муху. Если бы ты знала, Ингрид, как я хочу посмотреть на мир, как я стосковался по улицам Валги, по бесконечным дорогам и густым лесам! Так хочется взглянуть в бездонную темноту ночи, что я готов выломать оконную раму… Но я никогда этого не сделаю, Ингрид, ведь я не хочу, чтобы ты простудилась. И я бессильно вожу рукой по стеклу. — Так давай прогуляемся по улице, за чем же дело стало? Чтобы на мир посмотреть, не нужно ломать окно, достаточно одеться потеплее да выйти за дверь. Я бы с удовольствием прошлась, да и ты засиделся. — Ты умница, моя Ингрид! Я бы тоже с удовольствием вышел на прогулку. Но как представлю, сколько всего нужно проделать, чтобы выйти на улицу, так руки опускаются. — Одеться да обуться, всего-то и дел. — Легко сказать: одеться да обуться! Придётся надевать свитер, шарф, пальто, шапку, зашнуровывать сапоги, потом надевать перчатки — пока снарядишься, всё желание гулять пропадёт. Нет, не уговаривай меня, Ингрид, лучше завари чаю с малиной — я, кажется, заболел. Точно, заболел. Вот сейчас лягу на диван и уже не встану. Что я оставлю тебе в наследство, Ингрид? Испорченную бумагу и больше ничего. Горы испорченной бумаги. — Эта испорченная бумага дороже золота, — с улыбкой сказала Ингрид, но Нипернаади её не слышал: он пребывал в мире своих мыслей. Мысли эти, видимо, были печальными. Он ссутулился и заплетающейся походкой прошёл через всю комнату, с кряхтением улёгся на диван и закрыл глаза. Ингрид зашторила окно, снова зажгла свечи и вышла, но вскоре вернулась, держа в руках серебряный поднос с кружкой ароматного чая и тарелкой сладких крендельков. — Вот, выпей, и всю хворь как рукой снимет, — сказала она, присев рядом с мужем и поставив поднос на журнальный столик. — Ты ангел во плоти, моя Ингрид! — воскликнул Нипернаади, вскакивая на диване. — Иногда я диву даюсь, как у тебя хватает на меня терпения? Нет, не такого мужа ты заслуживаешь. Тебе бы графа какого-нибудь или барона, чтобы на балы выезжать, вертеться в высшем свете. О, как бы ты там блистала! Весь мир был бы у твоих ног. Ведь ты моложе меня, Ингрид, и твоя красота с годами расцветает только ярче. Ты такая хрупкая, будто хрустальная рюмка, а я рядом с тобой как неотёсанный медведь. — Ну, что я хрупкая, это ты загнул, — засмеялась Ингрид. Она была слегка полновата, но комплименты грели душу. — А графов мне никаких не надо, я же за тебя вышла, а не за графа. Чаю-то выпей, стынет же. — Ты поистине сокровище, моя Ингрид, сокровище, которого я не заслуживаю, — прошептал Нипернаади, покрывая её руки поцелуями. — Ну так заслужи, — сказала она. — За шестнадцать лет хоть разок поцелуй меня в губы, а не в руки. Нипернаади словно окаменел на миг, потом взял кружку и отпил немного чаю. Ингрид тихо вздохнула. За долгие годы их странного брака она привыкла к летним похождениям мужа, и ревность к его случайным подружкам притупилась, но иногда в сердце Ингрид вновь вспыхивала надежда обрести нормальную семью. — Не любишь ты меня, — сказала она, качая головой. Нипернаади поставил кружку и сверкнул глазами. — Да как ты могла сказать такое, Ингрид? Я — тебя не люблю? Да я тебя боготворю! — Почему же тогда у нас с тобой нет детей? Годы идут. Или ты хочешь остаться моим единственным ребёнком? — Понимаешь, Ингрид, — горячо воскликнул он, — для меня ты — нечто святое. Я и пальцем тебя тронуть не могу. Я боюсь на тебя дышать, настолько ты эфемерна и нежна. Ты — идеал, на который нужно молиться, ты божественная нимфа, о которой нужно слагать стихи! Нет, грубость жизни не должна касаться тебя, иначе ты, как снежинка, растаешь. — Он встал и забегал по комнате. — Ты прекрасна, как музыка, Ингрид, ты возвышенна, как мелодия Орфея. О, если бы со мной был мой каннель, я бы сыграл для тебя лучшую в мире песню. Как жаль, что я его потерял! Прости меня, что я такой плохой муж, но я не могу растоптать цветок. Его глаза горели лихорадочным огнём, а пальцы шевелились, перебирая струны воображаемого каннеля. — Уймись, уймись, не то и вправду заболеешь, — строго сказала Ингрид. — Если опять надумаешь спать в гостиной, то свечи погаси, да не забудь укрыться пледом. — Как же мне не хватает моего каннеля, — простонал Нипернаади, схватившись за голову. — Будет тебе новый каннель. Завтра схожу в лавку и куплю, разговору-то. Это уже шестнадцатый или семнадцатый? Хотя неважно, авось они недорогие. Что пишет издатель? — Книга выйдет в апреле. — Вот и славно. Не забудь выпить чай, — и Ингрид вышла, аккуратно закрыв за собой дверь. *** В доме Нипернаади царило оживление. Пахло рождественской ёлкой, ячменным хлебом и жареным гусём. В гостиной раздавались бодрые и радостные голоса, уже знакомые старому дому. Некоторые из них впервые прозвучали здесь шестнадцать лет назад на свадьбе нынешних его хозяев, и с тех пор он слышал их каждое Рождество. Иные звучали гораздо чаще: по всем остальным праздникам впридачу, а то и по будням — под звон бокалов и шелест карточной колоды. В такие будние вечера прислушиваться к голосам гостей было особенно весело, и дом за компанию посмеивался над шутками игроков, желающих поостроумнее поддеть друг друга. Иногда его тихий смех замечали, и тогда болтовня резко прекращалась. Гости начинали испуганно глядеть по углам, сложив карты, а хозяйка поясняла шёпотом: — Это кодухалдяс половником гремит, — и игра возобновлялась вместе с хохотом и разговорами. Дом привык к этим голосам, они приносили уют и тепло в его стены, и он даже загрустил, когда перестал раздаваться голос и постукивание тросточки старого Карелсона. Просто однажды старик не пришёл играть в вист. Тихо было в тот вечер за столом, не звенели бокалы, и никто не подковыривал своего партнёра по игре. Одни голоса уходили, другие появлялись — как, например, голос доктора Тедера, когда сердитый, когда ворчливый. Дом заметил, что с каждым годом доктор захаживает всё чаще, и радовался каждый раз, если визит этого сухопарого человека в чёрной одежде посвящался игре в карты. Тогда доктор приходил без чемоданчика, и голос его звучал благодушно. Дом слушал разговоры игроков, невидимо улыбался окнами, как это умеют старые дома, и постепенно засыпал под мерное журчанье беседы. — А где хозяин? — спросил один из гостей, владелец чайной лавки Сандер Алемаа, пятидесятилетний мужик. — После первого тоста говорил, что ненадолго отлучится, а пропал на два часа. — Придёт, не волнуйтесь, — с коротким смешком ответила Ингрид. — Захандрил опять, ну да ничего серьёзного. Вы на каннеле побренчите — живо вернётся. Она встала, шурша атласной старомодной юбкой, и, достав из комода новенький каннель, подала его Сандеру. Тот отодвинулся от стола, крякнул, отёр руки вышитой салфеткой и взял инструмент. Пробежавшись пальцами по струнам, разочарованно протянул: — Так он не настроен у вас, матушка. На нём, поди, и не играли ни разу. — Не играли! — снова засмеявшись, подтвердила Ингрид. — Новый совсем. — Ну, это непорядок, когда каннель без работы пылится, — проговорил доктор Тедер, подливая себе клюквенного вина. — Настройте-ка его, господин Алемаа, как следует, раз у хозяина руки не дошли, да споём что-нибудь застольное. А то без музыки и праздник не в праздник! — И то правда! — поддержала доктора Лайна Плоом, старая дева, дочь мелкого промышленника. Ей стукнуло уже двадцать семь, но несмотря на морщины, прочно обосновавшиеся вокруг её глаз, когда-то голубых, на шее и в уголках рта, не знавшего помады, она продолжала ходить на вечеринки, теша себя фантазиями, что в каком-нибудь из уважаемых домов встретит свою запоздалую судьбу. — Что за Рождество без песен? — Ну-ка, ну-ка… — бормотал Сандер, подкручивая колки и дёргая струны. — Вроде ладно звучит, — и заиграл перебором. Волшебство коснулось старого дома, и гости, почувствовав это, невольно посмотрели на музыканта. А Сандер оборвал случайную импровизацию и с лёгкой досадой произнёс: — Давно не брал каннель в руки, всю удаль растерял, — и начал новую мелодию, с весёлым куплетом и грустным припевом. Все будто преобразились. Даже у Лайны блёклые глазки заблестели, как в молодости, а кое-кто из гостей начал барабанить пальцами по столу в такт музыке. Ингрид сидела, подперев кулаком голову, и чуть напряжённо улыбалась. Жена Сандера украдкой толкнула её локтем и шепнула на ухо: — Не идёт Тоомас-то. Не учудил ли чего? — Да типун тебе на язык, — отмахнулась Ингрид. — Придёт, никуда не денется. Я его знаю как облупленого. Алемаа играл, а хозяйка и гости слушали. И дом слушал. Эта песня была в новинку для него — старший сын Сандера привёз её из столицы нынешним летом, да и не рождественская вовсе: обычная песня о любви, но дому она понравилась. Конечно, Сандер играл не так хорошо, как хозяин, но после семи долгих месяцев без музыки звуки струн были как бальзам на душу. Вот и закончилась песня, отзвенели посление аккорды, и Сандер, отложив каннель, спросил: — Что же не идёт хозяин? Вы, матушка, говорили, что надо на каннеле поиграть — так я поиграл. Уж не случилось ли с ним что? — Да бросьте, — усмехнулась Ингрид. — Что с ним может случиться? Сейчас придёт. А как вы играли-то, как играли! Мне прямо картинка представилась: будто лето сейчас, и цветы в поле. — А мне, наоборот, зимний лес почудился, — вздохнула Лайна. — Деревья снегом укутаны, точно в сказке, вокруг никого, и ветер поёт-напевает… — Я не хуже могу сыграть! — подбоченился Эльмо, сын мельника. — Дайте-ка мне каннель. Сандер охотно избавился от музыкального инструмента и вновь подналёг на жареную гусятину, которую Кятлин знай подкладывала гостям. А Эльмо с видом знатока покрутил колки, провёл рукой по струнам и громко забренчал шуточную народную песню. Её все знали, и слушатели заулыбались. Эльмо, проиграв куплет, запел. Голос у него был сильный и красивый, и гости заслушались, а Лайна даже рот приоткрыла в восхищении: она словно впервые увидела этого статного беловолосого парня, у которого уже лет восемь покупала муку. Едва закончилась песня, за дверью раздалось овечье блеяние, и гости всполошились. — Откуда у вас в доме овца? — в недоумении спросил доктор Тедер, воззрившись на хозяйку сквозь стёкла очков. — Мы вообще овец не держим, — ответила Ингрид и посмотрела на дверь, нахмурившись. — Кятлин, глянь-ка, кого там нелёгкая принесла. Но не успела работница подбежать к выходу, как дверь распахнулась, и в гостиную с топотом вбежала рождественская овца — толстая, под два метра ростом и в белом тулупе наизнанку, из-под которого сыпалась солома. На голове у овцы красовалась старая шапка, тоже вывернутая. Известного персонажа встретили шумом и хохотом. Весьма натурально блея, овца пробежала вокруг праздничного стола, покривлялась возле ёлки, увешанной яблоками, и принялась смешно выплясывать перед тумбочкой с ячменным хлебом. Эльмо, не будь дурак, начал наигрывать плясовую, а овца, напрыгавшись и накривлявшись, заговорила голосом Нипернаади: — Рождественская овца принесла дорогим гостям подарок! Вишнёвое вино из самого Пылтсмаа! — и вытащила из-под тулупа бутылку, уронив при этом здоровенный клок соломы и изрядно похудев. — А ещё у неё для вас предсказание. Сегодня здесь, в доме старого Нипернаади, кто-то из гостей обретёт своё счастье! Рождественская овца не ошибается! Лайна опустила глаза. Что там несёт этот балагур? И глядит, шельмец, прямо на неё. Уж ей-то поздно мечтать о счастье, в волосах седина проклёвывается. Да и нет среди знакомых ни одного мужчины её возраста — все или старики, или юнцы, как Эльмо. Эх, была бы она лет на пять помоложе, ну или хоть на три… — Ну, наконец-то ты явился! — обрадовался Сандер. — А мы думали, что ты опять подался в бега. — Сандер, дружище, какие зимой бега? Я же боюсь холода, как чёрт ладана! Я хотел сегодня нарядиться гусём и пойти пугать людей, но не смог из-за мороза, поэтому пришлось нарядиться овцой. — Нипернаади сбросил шапку и тулуп, набитый соломой, откинул рукой свои длинные волосы и воскликнул: — Сегодня праздник! Почему у вас такие постные лица? Давайте танцевать! Нет, Эльмо, отдай каннель мне, сегодня ты не должен играть. Ты молодой и красивый, ты должен танцевать с женщинами, а я некрасив и стар. Мой удел — сидеть в углу и играть для моих дорогих гостей, чтобы они были счастливы. Он взял у Эльмо каннель, уселся на свободный стул и заиграл такую залихватскую мелодию, что усидеть на месте было невозможно. Сандер первым подал пример: встал и церемонно пригласил свою жену на танец. Потом к ним присоединились ешё две семейные пары, а доктор Тедер пригласил хозяйку. Ингрид вспыхнула, как девчонка, и глянула на мужа. Нипернади улыбнулся ей, кивнув, и она закружилась в танце с доктором. Работник и служанка спешно начали переставлять стулья к стене, освобождая место. Буквально за пару минут Кятлин освободила стол, Кааро сложил его и отодвинул с середины комнаты, и гостиная превратилась в танцевальный зал. В пляс пустились почти все. Сидели у стены только почтенные старики и старушки, да Лайна с Эльмо. Песня давно должна была уже кончиться, все три куплета прошли, но Нипернаади заиграл мелодию по четвёртому разу, потом по пятому, потом по шестому, и Эльмо не выдержал. Он встал, подошёл к Лайне и, протянув руку, сказал: — Давай и мы потанцуем. Лайна, не веря своим ушам, воззрилась на него. — Но я же своё отплясала. Я на три года старше тебя. — Три года — это ж не десять, — сказал Эльмо, подмигнул ей, и она просияла. И вот ещё одна танцующая пара закружилась в сиянии праздничных свечей по гостиной. Лайна как будто помолодела, даже румянец появился на щеках. А Нипернаади незаметно перешёл к следующей плясовой, чуть помедленнее предыдущей. Сандер с женой, отдуваясь, плюхнулись на стулья, а доктор с Ингрид ещё немного потанцевали, но вскоре остановились возле ёлки. — Доктор, как он? — вполголоса спросила Ингрид, не спуская глаз с Нипернаади. — Физически он здоров как бык, — задумчиво ответил доктор, — он всех нас переживёт. Если сам над собой что-нибудь не сделает. — Этого я и боюсь, — вздохнула Ингрид. — Сегодня у меня трижды сердце в пятки уходило. Я трусиха, доктор. Так и не осмелилась проведать его в кабинете. Сидела, улыбалась, а сама была как на иголках. Когда он ввалился в этом тулупе, я так обрадовалась, чуть на шею ему не кинулась при всём народе. И так каждый день. Доктор, как ему помочь? — Меланхолия — непредсказуемая болезнь, хотя частично и поддаётся лечению. Увы, это не мой профиль. Но могу посоветовать то, от чего точно хуже не станет: прогулки на свежем воздухе, рюмочку красного вина по вечерам. Почаще вечеринки устраивайте, чтобы он не сидел в одиночестве. Ни в коем случае нельзя забрасывать творчество. Он же писатель? Вот и пусть пишет. — Он пишет, пишет, — закивала Ингрид. — В апреле должна выйти новая книга. — Это замечательно! Надеюсь, мне подарят экземпляр с авторской подписью? Ну и пусть не забывает свой каннель, конечно. Каннель — это его душа. Старайтесь следить, чтобы он каждый день играл, хоть понемножку. Нипернаади такой человек, что без музыки зачахнет. Пусть играет для вас, для гостей, для прислуги — хоть для домашней канарейки, но играет. А там и весна не за горами. Они помолчали. — Да, — сказала Ингрид. — Скорей бы весна. В гостиной звенела музыка, слышался топот ног и радостный смех. Дом послушал ещё пару песен и начал засыпать. Хозяин жив, здоров, окружён друзьями, и сейчас ему ничего не грозит, а значит, можно немного и вздремнуть.