Шутка

Бессонница никогда не была приятным времяпрепровождением, это только в плохо написанных фанфиках она приносит то философские изречения, то творческие плоды. В жизни все менее радужно. После того как ночь проходит под лозунгом: «Белый потолок — лучшее, что вы видели в своей жизни!», — сил нет ни на что, кажется, будто ночью тело поболтали в стиральной машине, а потом для пущего эффекта сдавили под гидравлическим прессом, после такого брести на пары нет желания совсем. Чимин трет сухие глаза, бросает взгляд на кровать напротив, где мирно спит Юнги, слабо улыбается, вслушиваясь в едва слышное сопение. Хоть у кого-то в этой комнате хороший и крепкий сон. Он встает аккуратно с кровати, стараясь не скрипеть досками пола, берет со стола зубную щетку и мятную пасту, приготовленные с вечера, чтобы не шуметь утром, и осторожно выходит из комнаты умываться. Потрепанное жизнью в общежитии зеркало позволяет рассмотреть себя после ужасной выматывающей ночи: глаза покраснели, под ними появились большие мешки, а медового оттенка кожа посветлела на тон-два. Чимин устало зачесывает волосы рукой назад, чтобы те не мешались, и только потом умывает лицо холодной водой. По-хорошему нужно еще умывалкой пройтись, убрать следы усталости, но сил хватает только на то, чтобы почистить зубы, да и то только из-за нежелания вонять. Из соседней комнаты выходит Чонгук, присвистывает, плечом облокачиваясь о стену рядом. — Выглядишь так себе, — выносит вердикт. — Угу, — многозначительно тянет Чимин и уступает место у раковины. Он возвращается в комнату, осторожно прикрывая дверь за собой, едва слышной поступью проходит к кровати. Глаза сами собой прикрываются, призывают уснуть и спать так долго, как того пожелает организм, но у него сегодня три пары, которые пропускать ой-как не хочется, хотя соблазн потом отработать все пропуски велик. На завтрак сил нет, к еде всплывает уже забытое отвращение. И Чимин едва не стонет от разочарования. Казалось, все позади, но нет, безобидная фраза: «Выглядишь так себе», — возвращает в прошлое. Туда, где весы были верным другом на пару с ведерком мороженого, которое составляло меню на день. Чимин и так ночь проворочался, вспоминая трудные школьные будни и язвительные комментарии по поводу его внешнего вида, а все потому что Юнги на ночь глядя уговорил поесть с ним шаурму. Не то чтобы он заставлял, нет, ему стоило только горько вздохнуть в ответ на отказ, и Чимин не выдержал, цокнув, сдался. А потом ночью думал о том, как же скажется ночной перекус на фигуре. Будет ли он вновь таким же пухлым, как в школьные годы? Знал бы, к чему приведет мясо в лаваше перед сном ни за что бы не согласился, даже несмотря на горькие вздохи Юнги. Впрочем, в этот раз приступы ненависти к себе не набрали силу, остались на уровне размышлений и желания сесть на диету, а не залезть в оверсайз, спрятав тело от глаз. Чимин постепенно справляется с нелюбовью к пышным бедрам, надевая облегающие штаны, и мягким щекам, не скрывая их в капюшоне. И сейчас он, игнорируя противные отзвуки прошлого в голове, смело надевает синие джинсы и футболку. Ворует у Юнги два бутерброда, после чего выходит из комнаты. Старается, как можно тише, повернуть ключ в замке, когда уходит на пары. *** Чимин любит свою специальность, даже лекции слушает с интересом, но сейчас ему с трудом удается держать глаза открытыми и не клевать носом. Моргание превращается в пытку, кажется, еще чуть-чуть и он уснет. Концентрироваться на речи преподавателя и успевать конспектировать то, что тот говорит, выходит с трудом. Было бы замечательно, если бы три пары так и прошли: с трудом, со скрипом и засыпанием, — только вот все становится хуже, когда перед последней друг хлопает его по ягодице с хохотом на весь этаж. — Тэхен! — вскрикивает Чимин, внутренне содрогаясь от прилива неприязни к грубому прикосновению. — Что? Как я могу пройти мимо таких бу… — Чтобы ты ни собирался сказать, замолчи, — обрубает раздраженно. — А что с настроением? — Бессонница. — Оу, Юнги сменил имя? — Тэхен, — стонет Чимин, прикрывая лоб ладонью. Ему все еще некомфортно после хлопка и тянет чем-нибудь прикрыть бедра, но просить кофту у Тэхена слишком подозрительно. Юнги бы понял, свою большую толстовку дал бы, чтобы помочь погрузиться в комфорт. Он всегда старается помочь и поддержать, обнимает крепко в плохие дни. Чимина нестерпимо тянет домой, чтобы уткнуться ему в грудь лицом, спрятаться от бессонницы, прошлого и вернувшейся неуверенности. *** Юнги еще в комнате нет, у него тоже три пары, но со второй. Они разминулись, даже умудрились в корпусе не пересечься. Остается ждать его чуть больше часа и готовиться к практике. Время летит незаметно за чтением статей, исследований и зубрежкой глав кодекса. Чимин настолько увлекается, что даже не замечает возвращения Юнги, только вздрагивает от неожиданности, когда входная дверь хлопает, а тишину прерывает негромкое «ебаный сквозняк», перемешанное с поистине старческим кряхтением и шорохом снимаемой обуви. — Наконец-то дома, — Юнги ярко улыбается и потягивается, — привет, Мин~ни. Чимин отзеркаливает улыбку, чувствуя, как тяжесть дня медленно отступает, дарит чувство комфорта и покоя. Ему всегда было достаточно увидеть бодрого и веселого, порою ворчливого хена, чтобы расслабиться и забыть часть дурных мыслей, перемешанных с событиями. — Привет, хен, как день прошел? — Я голодный, как зверь, — он подходит ближе, целует коротко в лоб и выдыхает со страдальческим стоном. — Нужно еще готовить что-то. Чимин завороженный лаской, пропускает мимо ушей ответ, встает со стула. — Обними меня, — просит то, чего ждал целый день. Юнги прищуривается лукаво. — А ты заслужил? Украл мои бутерброды, я, между прочим, не наелся! — дует капризно губы. — Вот заслужишь прощение ужином, тогда поговорим! Чимин опускает голову, поджимая уголки губ. Так и знал, что не нужно было есть. — Чимин? — зовет обеспокоенно Юнги, и озорная улыбка с губ пропадает моментально. — Сейчас попытаюсь приготовить что-нибудь. Он ненавидит готовку, не ладит с ней, но желание получить объятья слишком сильно, чтобы задумываться об этом, поэтому ему остается только быстро собрать посуду, ингредиенты для риса с овощами и выйти из комнаты стремительно. — Да я же… — начинает Юнги, но окончание фразы остается неуслышанным. Чимин уходит на кухню, где трясущимися руками пытается почистить морковку, та предательски выскакивает из мокрых ладоней, и все заканчивается тем, что нож соскакивает, разрезает кожу на сгибе запястья. Чимин дергается, направляет порез под струи воды, чтобы смыть кровь, быстро моргает, прогоняя мутную пелену с глаз. Он возвращается к готовке, стараясь минимизировать движения поврежденной руки, кусает губы, осторожно продолжая очищать морковь, только нож вновь едва не вонзается в кожу. Голова кружится, и от вида крови, капающей на пол и стол, желудок мутит. Чимин вытирает капли какой-то тряпкой, зажмуривается с силой от накативших слез. Чувствует себя невероятно жалким и беспомощным, бесполезным. Даже приготовить ужин для уставшего парня не в силах. Кожу словно покалывает тысячи иголок от желания закутаться в объятья, спрятаться от всего на свете. Он делает глубокий вдох, поднимает с пола нож, не стремясь понять, как тот туда попал, и пугает своими действиями пробегающего мимо таракана, который тут же от шороха ускоряется, сбегает в щель у мусорного ведра под раковиной, кажется, если бы у него получилось говорить, возмущения тут же полились бы стройной рекой. Чимин не выдерживает, подрывается с пола и пошатывается от того, что перед глазами стремительно темнеет, но упрямо выходит из кухни, задевая косяк плечом. Он игнорирует чье-то «привет», едва не бежит в свою зону комфорта. *** Юнги обнаруживается сидящим по-турецки на кровати и что-то увлеченно печатающим на ноутбуке. Он дергается от плаксиво-дрожащего: — Хен, — от замершего в нерешительности рядом Чимина. — Господи, что случилось? — подрывается к нему, берет руку, по которой бежит кровь, в свои. — Хен, — Чимин дрожит, говорит, заикаясь, — прости меня, я… я исправлюсь, честно, я не буду больше есть, хен, научусь готовить для тебя. Я все сделаю, только обними меня, пожалуйста. По пухлым щекам к сморщенному подбородку бегут слезы, скатываются крупными бусинами. Юнги его прижимает к себе моментально, гладит по спине широкой ладонью, и Чимин отчаянно льнет ближе, прячется в руках настойчиво и рьяно настолько, что приходится ногу выставить назад в попытке устоять. — Маленький мой, — ласково нашептывает Юнги, — хороший мой, все хорошо, мой нежный, все хорошо. В ответ звучат только судорожные всхлипы и сбитые извинения. — Ты не хочешь обнимать меня? Мне нужно похудеть? — хрипит Чимин. И Юнги остается только удивляться, откуда взялись два таких внезапных вывода. Еще вчера они смеялись, кормили друг друга шаурмой, поцелуями ласкали блестящие от соуса губы, рассуждали о том, что молодость дарит шрамы и цветы поверх них, а сегодня вновь возвращаются на несколько лет назад, когда неуверенность ослепляла чужими ненужными мнениями, а все вокруг казались либо друзьями, либо врагами. Приходится начинать все заново. — Нет, маленький, конечно, нет. У тебя прекрасная фигура, я слюнями истекаю, когда вижу тебя. Прости меня, моя шутка ужасна, мне стоило тебя обнять, а не шутки шутить. Прости. Чимин всхлипывает реже, только льнет к груди ближе, обнимает одной рукой, чтобы не испачкать. Шутка, это была просто шутка. — Давай мы тебе обработаем порез? — ласково шепчет Юнги на ухо и, получив кивок, отходит к платяному шкафу, в котором они хранят лекарства. Чимин шмыгает носом по-детски, садится на кровать и робко улыбается, когда Юнги возвращается к нему, берет в ладони пораненную руку, дует на ранку, перед тем как осторожно начинать отмывать кровь с кожи антибактериальной салфеткой. Он бережно клеит пластырь и целует запястье, поднимаясь поцелуями к плечу, а потом к уголку рта, не обделив вниманием шею. — Маленький, — притягивает обратно в объятья, воркует, нежно поглаживая по волосам, — самый красивый и мой. Ты плохо спал сегодня, милый? — Бессонница. — Поспи немного, а я пока приготовлю нам ужин. — Полежи со мной, — просит едва слышно, укладывая голову на плечо. Юнги улыбается уголками губ, помогает лечь удобнее и обнимает за талию, позволяя уткнуться в ключицы лицом, дожидается, пока Чимин уснет и только после этого уходит на кухню, на прощание поцеловав в лоб. Ему бесконечно жаль, что его неудачная шутка привела к истерике, даже в голову не приходило то, насколько опасно было юморить, когда все начиная с уставших глаз и неиспользованной умывалки говорило дарить тепло и нежность, а не анекдоты, но его так ужасно радует мысль о том, что именно у него в руках удается найти покой и силы, поэтому на губах остается глупая влюбленная улыбка, пока на плите доготавливается рис, а за мусоркой шуршит неугомонный таракан.