Сезоны

1944 Сеченов успел отвыкнуть от острого запаха лекарств и стерильной чистоты белых коридоров. От белизны болели глаза, но он шел, просачивался между медсёстрами и колясками, пробирался в лифты и вываливался из них, расталкивая молодых врачей, чтобы, едва отдышавшись, продолжить свой путь, к единственной цели своего посещения Склифа. Военный госпиталь совсем недавно был реорганизован в научный институт, но не утратил своей репутации как ступеньки между жизнью и смертью для тысяч солдат, кому посчастливилось дожить до этих дверей. Наконец, нужный перекресток, а чуть левее за ним — та самая палата, куда он и направлялся, и человек, занимавший все его мысли с самого рассвета. Эту ночь начальник Предприятия провел, не касаясь головой подушки. Только за мокрую от дезинфекции ручку двери ухватился, как был грубо остановлен внушительной фигурой главврача, которую, на нервах и проч., вообще не заметил, пока бежал. Возмущаться сил не было. — Извините, уважаемый. — пробасил доктор. — Вы кто, куда, к кому и по какому вопросу? — Сеченов, Дмитрий Сергеевич. — выдавил из себя учёный, приосанившись, насколько это было возможно. — Я к Харитону Радеоновичу, мне назначено. — Кем назначено? — не унимался врач, со скепсисом оглядывая известную личность как ворованца у кассы. — Какая разница, кем, гражданин… Не знаю, как по батюшке, за этой дверью —мой лучший друг, и… Доктор поднял брови и скрестил руки на груди, загораживая собой весь пол прохода. — Тогда тем более не могу вас пропустить. — Это по какой же причине, могу осведомиться? — голос Сеченова начал срываться. Надолго его не хватило. Он должен был увидеть Тошу прямо сейчас, а вынужден тратить свое время на этот ненужный трёп! — «Осведомиться» — да, пройти — нет. Воля моего пациента — закон, а пациент не сильно горит желанием вас видеть. Теперь, товарищ, попрошу вас удалиться, у нас осмотр. Сеченов побелел от такой наглости. Какая к черту воля пациента?! Он проделал весь этот путь от Челомеи до Москвы, чтобы что?! Стоять в дверях как идиот? Ему нужно увидеть Тошу. Пока он не увидит Тошу, никакие высшие силы не сдвинут его с места. Они не виделись почти 4 года войны! — Вы, товарищ, верно, не до конца поняли, с кем вы разговариваете… — в ход пошли угрозы, а это означало, что Сеченов исчерпал свой потенциал для рационального дискурса. — Я всё прекрасно понимаю, будьте покойны. Прошу извинить. — врач отодвинул Сеченова и открыл заветную дверь. Тогда будущий академик не менее грубо отпихнул доктора и сам вбежал в палату. То, что он увидел, ему уже никогда не стереть из памяти. Харитон, его друг по вузовской скамье, сидел на койке со взбитым белоснежным одеялом и окровавленной местами простыней. Сеченов сначала не узнал его. Голова обернута в несколько слоев посеревших бинтов, под впавшими голубыми глазами — фиолетовые мешки. Руки — кости, стянутые кожей. Губы — сухие и бледные. Взгляд, прежде спокойный и чистый, взгляд его Тоши, которого он знал, теперь… — Тоня… — выдохнул учёный и в пару широких шагов настиг боевого товарища. Коснулся рукой изможденного лица. Шлепок, оглушающе громкий в гулкой тишине. Сеченов пораженно воззрился на свое запястье, на котором зиял алеющий след от неловкого удара. Боли не чувствовал. — Вон. — прошипел Захаров, едва шевеля обветренными потрескавшимися губами. В уголках их — гнойные заеды. — Убирайся вон, Дима. — Тоша… Ты чего, Тош, это же я, это же Дима, друг твой… — прошептал Сеченов, не успев от шока обидеться на выпад. Смолк, когда заметил яростный блеск серо-сизых радужек, увлажненных новой порцией жгучих слез. Вот-вот рухнут на кроваво-желтые пятна на постели. — Век бы не знать. — ядовито прошептал Харитон Радеонович, скрипя зубами от злобы. — Тоня, я решительно тебя не понимаю. — пробормотал учёный и попытался снова приблизиться к другу, но тот не позволил, выставив слабую руку вперёд. Она, от локтя до запястья, испещрена синяками. От уколов, очевидно. Кололся быстро и некачественно. Это значит, что… — Не понимаешь? Не понимаешь?! — взвизгнул Захаров и подскочил с постели. Доктор, который все это время находился в палате, не успел его остановить. — Ты на меня посмотри!.. И содрал с головы грязную повязку. Сеченов не увидел под ней густых черных волос, мягких на ощупь, точно бархат, когда он их касался в последний раз. Его друг теперь был… Полностью, до последнего волоска, лысый. — Хорошо устроился, Дима. — продолжил Захаров, уже тише, голос его почти не дрожал. Его пальцы разжались и тонкий бинт бесшумно коснулся пола. — «Вместе там будем, вместе уедем»… И ведь хватило совести на такой пиздёж. — То…! —… Ты с самого начала всё знал, а я был, все эти годы, восторженным идиотом. В рот тебе смотрел поганый, верил всем твоим соплям про друзей, товарищей, братьев до гробовой доски… Знаешь что? Бога не чествую, но на девятый круг я бы тебя отправил, тебе полезно. — продолжал Захаров, и его было уже не остановить. — Что пришел сейчас? Нет, простите великодушно, чем могу быть обязан мессии от науки, Дмитрию Сергеевичу? — Харитон, ХВАТИТ! — заорал Сеченов, потеряв самообладание. Но Захаров даже не вздрогнул. Он улыбался. Ещё немного, и смеяться начнет. — Я говорил, что иначе тогда не мог!.. Как тебе ещё было объяснить это, черт тебя возьми?! Если бы я не уехал, я бы не закончил разработку с полимером, а ты бы не закончил вакцину, и тогда… — ТЫ МОГ БЫ ЗАБРАТЬ МЕНЯ С СОБОЙ! — крик Захарова поднял на уши все соседние палаты, и у дверей начали собираться зеваки. — Но нет, не-е-е-ет, это неудобно было. Тебе нужно было врача оставить во взводе, а я попал под горячую. Ведь так дело было, Дима? Даже не отпираешься. Сеченов сглотнул и опустил глаза. Харитон тогда рассмеялся ему в лицо, горько и надрывно, а Дима… Дима не мешал ему смеяться над ним. Сейчас, в этот самый миг, он вдруг в полной мере осознал, что как раньше уже не будет. Никогда не будет. И что просчитался. *** Дмитрий Сергеевич вышел из палаты, коротко кивнув лечащему врачу, и дошел пешком до выхода быстрее, чем зашёл. Харитон на него даже не взглянул. Похоже, им предстоит долгий путь друг к другу, ведь их общая весна юности, обогнув лето, закончилась, и обернулась промозглой, серой осенью.