I'm still a child

      На правах старшего из компании друзей Намджуну вообще-то полагаются дивиденды, потому что он, ну, вроде как разбирается в проблемах каждого. Не совсем как психолог, конечно. Не совсем как психиатр (к сожалению) и не совсем как взрастившая каждого из этих отбитых шалопаев мать. Но он всё-таки каждодневно пытается рассмотреть в этих покрытых такой же как и его подростковой жаждой познания жизни лицах что-то «потенциальное». «Потенциал» — слово то серьёзное. Его Намджун вычитал из книжки сестры-студентки на днях. Там говорилось, что потенциал может скрываться в глубине человеческого сознания, но тут же проявляться при малейшем проблеске намерения его найти. Так вот… Намджун, видимо начитавшись всего этого мудреного материала, твёрдо вознамерился отыскать в своих приятелях нечто подобное.       Но тут же убедился, что это… Не совсем про них. Возможно, про Сокджина. Потому что Сокджин из них больше всего времени тратил на рассматривание себя в отражении зеркал, а соответственно занимался поиском… Себя идеального. Да.       Намджун, правда, думал, что отражение — всего лишь отражение. Оно не меняется, а значит, не меняет и тебя. Но каким-то магическим образом Сокджин умудрялся иногда радоваться тому, как он выглядел в зеркале, а иногда разочаровываться, потому что, видите ли, свет не так падает и искажает его прекрасные черты.       Может, поэтому Намджун, сам не понимая причин своих намерений, всегда делал ему комплименты. Что-то в роде «Слушай, ну хорошо же смотрится на тебе пиджак!». А Намджун вообще не разбирается ни в пиджаках, ни в лицах. По его мнению, Сокджин его друг, а друг, ну, просто не может быть некрасивым. Он появляется в толпе, и ты аж вздрагиваешь от того, насколько он изнутри светится и выделяется среди полчищ других абсолютно непримечательных лиц, которые для тебя являются чужими, а от того особо не привлекательными. Можно ли назвать красоту внутренним потенциалом? Да нет, конечно. Потенциал же копать и искать надо, а здесь всё и так понятно. Просто надо в Сокджина смотреть глубже и дольше, это Намджун понял сразу.       Чонгуку, их самому маленькому члену банды, повезло чуть больше них всех. Он родился в обеспеченной семье, которая смогла вырастить его безболезненно (со всей любовью, не граничащей с нанесением травм) и которая не пыталась подстроить его под свои хотелки в период обучения. Чонгук не был обделён самыми немыслимыми талантами, начиная с умения стоять на голове и заканчивая распитием бутылки, чьё содержимое не соотносилось с этикеткой (всех вынесло тогда, кроме Чонгука. Он, конечно, тоже еле-еле стоял на ногах, но всё же его не вырвало в отличие от Хосока, который уже в первые двадцать минут спутал окно с дверью (Тэхён чудом удержал его за ноги и таким же чудом затащил обратно).       Намджун даже в тайне от остальных лелеял и оберегал его больше всех. И не потому что он был единственным в их компании, кто не издевался над попытками Намджуна лепить глиняные горшки под впечатлением просмотра фильма «Привидение», а потому что его нутро подсказывало, что Чонгук — это чертовски особенный ребёнок. Неизвестно, кем он станет потом, но если бы он остался вот таким же, только с повзрослевшей внешностью, Чонгук был бы просто идеальным взрослым.       Правда, однажды Чимин уговорил Чонгука прогулять оставшиеся два урока, то есть, эти двое никому из компании ничего не сказали, просто закинули на плечи рюкзаки и отправились путешествовать от одного ларька с едой к другому. А когда Намджун, доверившись вопящему инстинкту негласного родителя, отправился искать обоих, то обнаружил, что ни их рюкзаков, ни совести, а уж тем более них самих в школе не было.       Это ощущалось болезненно в том плане, что как будто изолировали тебя и не только тебя из определённого круга общения. Надо признать, Намджун бы, даже если бы его сильно уговаривали, ни в коем случае не сбежал бы с уроков. Это табу. Не его. Мамино. Но всё же табу. Угроза потери телевизора, компьютера, встреч с друзьями по вечерам (в свободное от домашних заданий время) действительно заставляли Намджуна вести себя примерно. У него на самом деле не так много свободы в действиях, в отличие от того же Юнги, который иногда не слушал своих родителей и был для Намджуна не кумиром, конечно, но кем-то его восхищающим.       Так вот Чонгука с Чимином тогда естественно наказали. Чонгука немного поругали, потрясли перед ним бляшкой ремня для профилактики и отправили в свою комнату — подумать, чем он так расстроил родителей. А вот Чимина отлупил брат. Чимин звонил Тэхёну прямиком из шкафа и рассказывал зарёванным голосом, какой у него, оказывается, брат страшный в гневе. Друзья потом долбились к нему домой всей толпой в надежде спасти принцессу из замка от злобного дракона, а потом так же всей толпой получили подзатыльники от того же старшего брата Чимина, решившего прогнать орущую мелюзгу с порога.       Очевидно, что больше эти двое уроки не прогуливали.       Намджун за этим страшно следил. Тут, конечно, их поведение с одной стороны понятно: гормоны, романтизация неразрешённых гуляний, желание быть оторвами, а не вот этими «пай-мальчиками», которые чудом покупают энергетик в киоске и такие «ну, это мы, конечно, переборщили». Но он всё равно коршуном наблюдал за любыми подозрительными переглядываниями Чонгука с Чимином, если они вдруг отставали от всей компании или шушукались во время занятий.       — Ты нам не мамочка, чтобы запреты ставить, понял? — заявил пафосно так Чимин на перемене Намджуну, когда тот уловил в колебании зрачков Чимина лёгкий намёк на побег. Не могло же ему показаться? Да ещё и Чонгук как-то странно мотнул головой в сторону окна.       Намджун честно не понял. Он по части математики сообразительный, но относительно запретов… Да и не запрещал он Чимину ничего, просто поинтересовался, собирается ли тот снова получить от старшего брата и подставить Чонгука, только и всего. Просто вопрос.       — Хорошо тогда, — сказал на это Намджун, улыбнулся хорошенько и легонько постучал Чимина по спине. Для успокоения.       Вроде сработало, потому что взгляд у Чимина сразу потеплел. Может, понял, что друг ничего предосудительного не имел ввиду и позволил себе расслабиться. На этом конфликт, (если это был действительно он) вроде как исчерпан.       Неплохим таким потенциалом обладал Тэхён. Он ничем не увлекался, конечно, не строил воздушных замков по поводу своего будущего, но был таким… Тэхёном среди них.       — Надо, чтобы все просто были счастливы. Неважно как и неважно где.       Вот что он часто повторял на прогулках, на ночёвках, на днях рождениях каждого и даже в день, когда они потеряли Хосока. Ну, то есть, не разбудили Хосока в автобусе, потому что торопились попасть на киносеанс… О Хосоке вспомнил только Юнги, когда решил не глядя передать ему попкорн, а получилось, что передал соседнему пустующему сиденью (уронил его). В тот день всем было очень грустно (единственный попкорн был безвозвратно разбросан по всему сидению, и они не могли дозвониться до Хосока).       Оказалось, что он уехал в непонятный район. Куда конкретно, он не знал. Сказал только через телефон, что там очень много магазинов, какая-то шиномонтажка и дедушка, который предлагает каждому прохожему купить дорогущий шарик.       — А деньги у тебя хоть есть на автобус? Может, доберёшься? — резонно спросил Чонгук Хосока, перехватывая телефон Сокджина и отчаянно крича прямо в динамик.       А Хосок сказал, что у него нет сейчас денег, но есть воздушный шарик. Ему было жалко смотреть на дедушку, который, видимо, уже не один час патрулирует улицы в поисках потерявшихся мальчиков, готовых отдать ему все свои карманные. Благо, хоть один попался.       Проблему решил старший брат Чимина. Он был взрослым и с машиной впридачу, ему пришлось сначала отыскать их товарища, а потом вернуть его им в целости и сохранности. Конечно, все они получили от своего спасителя ещё одну порцию подзатыльников, кроме Хосока, потому что тот, по версии брата Чимина, испытал «стресс» или переутомление. В общем какую-то серьёзную штуку, растормошившую нервную систему и тому подобное. И его это автоматически освобождало от наказания. Намджуну показалось это справедливым.       Да, Тэхён даже тогда напомнил им о том, что неважно, что конкретно случилось с Хосоком, главное, что он живой и что в его руках красивый шарик, значит, он вроде как счастлив. Тэхён так забавно вытягивал тощую шею вверх, запрокидывая назад голову, словно это счастье всё время было у них над головами. Только по прошествии многих лет Намджун вспоминает эту его привычку и признаёт, что что-то в этом было такое… Едва уловимо правдивое…       И, конечно, Юнги…       Намджун серьёзно считал, что Юнги не просто должен был быть отличником. Ему надлежало им быть. Это не имеет прямого отношения к высоким отметкам, похвалам от учителей, тут важно само слово. Отличник — это же человек, который имеет свойство выделяться. А Юнги выделялся страшно.       В то время, как все друзья Намджуна парадировали гомон чаек в разгар туристического сезона (лишь бы перекричать друг друга и рассказать что-то смешное, нелепое, что-то о Намджуне… Ну, вот всё в таком роде), Юнги отмалчивался и загадочно улыбался Намджуну, не сводившему с него глаз, будто знал уже наперёд, что каждый из них скажет в следующую минуту. И о том, что Сокджин запнётся о свою ногу, тоже знал, и потому так невозмутимо наблюдал за всем происходящим на его глазах цирком.        Почему-то на Юнги Намджуну смотреть просто нравилось. Он же такой забавный в этой бессменной белой рубашке с розовым пятном от йогурта на животе, с торчащими волосами, скорее всего немытыми (вода у них отключена второй день, сегодня только обещали включить) и с руками… Обычными руками. На них просто вены такие заметные и кожа нежнее, чем у остальных.       — Ты домой? — спросил Намджун после школы, лелея надежду, что Юнги ещё не нужно домой. Шесть часов вечера всего. Уроки хён всё равно редко делает, только когда настроение появляется. А Намджун… Уроки можно сделать потом. Обмануть маму. Ну, мол, не задавали им ничего. Позаикаться пару раз, спалиться и, глотая слёзы, сделать домашку под чутким надзором родителя. Врать он совсем не умеет. В отличие от Юнги. То есть, Юнги не обманывал родных, нет. Они у него просто не расспрашивали ничего об успеваемости. Интересовались только, жаловался на него учитель или нет, и если да, то за что. Наверное, боялись, что их в школу вызовут. Они у него сильно зависели от мнения окружения. Мама Намджуна сказала, что это проявление слабости человека, когда чужое мнение втыкается в твоё собственное и отчего-то становится важнее. Намджун был с ней в этом согласен.       — Не-а.       — Может, за мишками?       Намджун нагло пользовался слабостью Юнги к мармеладным медведям, но на самом деле использовал это как повод погонять на велосипедах. Весело так, когда съезжаешь с горы, а ветер тебя в лицо прямо бьёт, будто останавливает на полном ходу. Это Намджуну очень нравилось.       Но не так сильно, как смотреть на Юнги. А тут же ещё и на велике. Хён управлял велосипедом очень осторожно, лавировал камешки, разбросанные по дороге, а иногда даже перехватывал руль Намджуна, когда они подъезжали к светофору, а Намджун, видимо, засмотревшись, ехал дальше.       — Смотри внимательнее. — Юнги его не ругал, но в его голосе всё равно звучали отзвуки явного недовольства. Если бы Намджун врезался в машину, он бы непременно сломал ей фару, или бампер, или стекло… А может, в качестве худшего варианта его бы сломало.       — Хорошо. — соглашался Намджун и действительно смотрел внимательнее (оказывается на шее у Юнги была родинка, а на линии челюсти небольшая красная полоска). Так они и ехали до супермаркета. Это было целое небольшое путешествие со своими рисками, авантюрами… Здесь главное — не задеть будто бы специально развешанные по всей улице вывески головой, максимально пригнуться к рулю и обязательно поймать взглядом усмешку на губах Юнги. Она именно в это мгновение переливается всеми оттенками эмоций. То ли он за Намджуна беспокоится, опуская уголок губ вниз, то ли находится в состоянии ожидания предстоящей забавы (неуклюжесть Намджуна — это практически мифологема. Не в плане того, что она там легендарная, а в плане своей универсальности. Неважно, где он находился, он везде был неуклюж. По-своему. Если это кухня — вот вам разбитая кружка, школа — обломанная о доску указка).        У Юнги даже эмоции на лице необычные. А может… Он и есть человек-эмоция? А может, мы все — люди-эмоции? Просто кто-то прячется, надевая непроницаемую маску, а кто-то искрит, наполняет собой каждый жест и движенье.       А в супермаркете-то как здорово… Внутри прохладно от создаваемых кондиционером потоков воздуха, проходящихся по мокрым загривкам. Намджуну даже уходить никуда не хотелось. Он намеренно растягивал время, кружась между стеллажами со сладостями. Хотелось и шоколад (на мозги неплохо влияет, но больше на радость), хотелось и вредной кислятины. Это такие круглые конфеты с разными вкусами. И все кислые. Папа как-то Намджуну в детстве сказал, что от такой гадости желудок внутри человека разлагается, и если много её съесть, то вскоре ты будешь кашлять кровью. Бабуля Намджуна в то время тоже кашляла кровью. По словам, его родителей, ей оставалось совсем чуть-чуть. Вот Намджун в один день, будучи совсем карапузом, к ней и подошёл и со всей серьёзностью заявил, чтобы она перестала есть такие вредные конфеты, тогда и болезнь у неё пройдёт.       Намджуна тогда отец отвёл в его комнату и наказал, чтобы больше он бабушке подобной чепухи не говорил. Маленький Намджун был удивлён… Получалось, что и слова отца были чепухой? А что тогда есть «правда»? И есть ли она вообще? Или мы считаем за правду только то, что нам выгодно в данной момент считать правдой?       Юнги, естественно, взял мармелад. Сначала схватил одну пачку. Придирчиво на неё посмотрел, определяя у себя в голове примерное количество времени, за которое эта упаковка станет пустой, и полный решимости забрал ещё две.       — Ты же, наверное, тоже захочешь. Они вкусные. — Юнги не спрашивал у Намджуна, хочет тот есть мармелад или нет. У него вообще отсутствовала привычка интересоваться мнением другого человека относительно того, желает он попробовать его угощение или нет. Пожалуй, именно из-за этой заботы Намджун и набрал лишние килограммы. Это не плохо, но любимые джинсы пришлось продать. Зато потом у него появились новые любимые джинсы на размер больше. Всё встало на свои места или точнее, село на свои места.       В итоге они ели мишек, сидя на траве около дома Юнги. Уютно было. Солнце светило в глаза страшно. Намджун не мог спокойно смотреть на Юнги из-за того, что ему всё казалось фиолетовым. А Юнги ничего… Он спокойно наслаждался фруктовым вкусом мармелада, не обращая внимания на погоду, на прохожих, на окрики собственной матери, когда та высовывалась из окна и кричала, чтобы он не марал брюки. Ему было всё равно.       — Придёшь домой, и она тебя наругает. — говорил Намджун, не отводя взгляда с красного лица госпожи Мин, агрессивно протирающей тарелки кухонным полотенцем.       — Зато будет повод поговорить. Застрянут у себя в проблемах… А если я что-нибудь натворю, будет и разговор.       У Юнги вечно кровоточили заусенцы. Зубами отрывал кожу на пальцах, и от этого у него там оставались кровоточащие ранки. Намджун ему наклеивал на кисти рук пластыри. Много пластырей. Но это не помогало. Раз только он у Юнги спросил о причине появления этой привычки и больше не спрашивал. Тот ответил, что обычно люди отрывают заусенцы, когда сильно нервничают. Но лично Юнги занимался подобным, потому что ему нравилось сдирать кожу с пальцев. Намджун посчитал, что его этот ответ вполне удовлетворил и забыл об этом. Пока вот сегодня снова не посмотрел на кожу около ногтевых пластин.       — Ты о чём-то переживаешь? — обеспокоенно спросил Намджун при этом по нему явно было видно, что спрашивал он не из простого интереса. Вид рук его друга немного нарушил всю гармонию внутри Намджуна. Каждый палец был истерзан в мясо.       — Отец сдал телик в ремонт.       — Ты же не хочешь сказать…       — Да, именно это я и хочу сказать.       — Неужели ты больше не сможешь смотреть «Дикая семейка Торнберри»? Нехватка телевизора привела Юнги к сдиранию кожи на руках. Намджун понимал проблему своего друга, потому что сам с замиранием сердца ждал каждую серию, чтобы потом по телефону обсудить просмотренное. Это было просто ужасно.       — Нам срочно нужно купить ещё мишек и оплакать наше горе. — заявил Намжун и, так же не дождавшись реакции Юнги, потопал в круглосуточный магазин. Разумеется, это было их общее горе. Как можно жить дома и не отсчитывать время до начала любимого мультсериала? Удивительно, как Юнги всё ещё держался?       В какой-то момент… Нельзя сказать, конкретно в какой, но все друзья Намджуна начали меняться. Что-то неожиданно начало надламываться, но не между ними, а в самих них. Сокджин внезапно понял, что на него в отличие от всех смотрят намного больше, чем на всех остальных, подходят больше, просят номер телефона… И с таким благоговением в глазах, будто своим согласием он делал им величайшее одолжение… Хосок всё реже появлялся на встречах со всеми, прикрываясь дополнительными занятиями с репетиторами, но на деле он тайно читал много книжек. В этом невинном хобби как бы ничего не было, но однажды Чимин обронил неосторожную фразу, что всех этих книжных снобов он в гробу видал. Хосоку было неловко признаваться в своей любви к Кафке и его аллюзиям на современную реальность, перетекающую с описания устройства бюрократического мира и переходя на метаморфозы человеческого состояния. Он не мог признаться ребятам в своём увлечении, потому что боялся услышать насмешки.       Чонгук и Чимин отдалились от всех вместе. Намджуна, конечно, интересовало, почему эти двое решили обособиться именно вдвоём. Но спросить их напрямую никак не решался. Периодически пытался нащупать взглядом что-то проскальзывающее между их лицами, однако всякий раз натыкался на пустоту. Что-то такое было в их манере сидеть рядом: плечи Чимина соприкасались с плечами Чонгука и тут же отдалялись. Они смотрели и друг на друга и как будто куда-то навылет. Словно там, за телами, за тем, что они обсуждали было что-то очевидное и заметное только для них.       Многие из парней в классе уже начали встречаться с девочками. Гормоны, страсти, желание трогать там, где можно и где нельзя. Намджун почему-то считал, что происходящее между Чимином и Чонгуком напоминало манеру общаться с противоположным полом. Для него это не являлось трагедией, но чуть-чуть пошатнуло весь хрупкий мир гетеросексуальности. Из этого напрашивался вывод, что что-то не так со всей этой темой незыбленности гетеросексуальности. Мальчики в действительности могут испытывать влечение к мальчикам… Девочки, ну, девочки в его классе конкретно никогда не показывали своего желания приударить за другими девочками… Но такое могло быть в теории. Вот как Намджун думал.       Ещё он естественно поговорил с Тэхеном у него дома о том, будет ли для него новостью узнать, что в их компании вдруг образуется парочка. Тэхён так же естественно заявил, что даже если образуется, то хуже эти двое от этого не станут. Ну, будут зажиматься в углу, посмущаются от комментариев и шуток… Главное, чтобы вот это счастье у каждого над головой соединилось в одно большое и своим жаром не испепелило влюблённость во всепоглощающей страсти, иначе любви никакой не получится.       Тэхён говорил странно. Загадочно. И очевидно имел огромный потенциал по части разбора человеческих взаимоотношений.       Одно было ясно и понятно во всем этом круговороте изменений — Юнги. Он оставался таким же подростком, только уже юношей. Носился на соревнования по баскетболу и приглашал Намджуна на ночёвки с включенным в программу вечера просмотром зарубежных мультсериалов. Показывал между делом всю коллекцию игрушек из киндер-сюрпризов (Намджуну удалось выпросить около двадцати штук) и жался к печке (Намджуну) плотнее.       — Чонгук с Чимином вместе. Ты знал? — Намжуну было любопытно узнать, что думал об этом Юнги. Потому что если тот был вовсе не против, то это означало, что это для него — норма. Но в случае того, если это противоречит его мироощущению… То Намджун предпочитал об этом не думать. Слишком болезненно.       — Ты же всё равно о них будешь заботится? — вот, что волновало Юнги. Намджун тратил много усилий на то, чтобы каждый чувствовал себя в относительной безопасности. Он же их всех любил. Оберегал. Чонгука, конечно, больше, а Юнги по понятной, вроде как, причине сильнее.       Каждый из компании стремительно становился взрослее. Разговаривал иначе. Хосок пытался сдерживаться, но из-за постепенно увеличивающегося словарного запаса периодически из него вылетало нечто высокопарное:       Безусловно, чрезвычайно, необычайно, непременно, будь благоразумным, не оскверняй улицу своими плевками…       Они меньше стали дурачиться, вести себя так, как они представляли себе это в голове, а теперь ориентировались исключительно на общественное мнение. Они наблюдали как в них скоропостижно умирало детство, лёгкость, беззаботность, телефонные разговоры по ночам. Умирали привычки просто так хватать друг друга за руки, потому что каждый боялся увидеть в этом подтекст.       И только Юнги… Отчаянно притворялся, что всё осталось по-прежнему, они всё ещё были самыми близкими друг ругу людьми лишь с той разницей, что продолжительность взглядов и прикосновений вдруг увеличилась. Но Намджун-то знал, что если подростковое чувство радости было самым светлым в его жизни, то оно заключалось в этой яркой мимике напротив, в пальцах, искусанных в кровь, а потом обклеенных тонной пластырей. Между ними была эта взрослость с самого начала, когда маленький Намджун увидел этого бледного мальчика в школьном коридоре и подумал, что вот это красиво. Мятая рубашка и пятно от ланча на животе — это тоже красиво. Маленький Юнги уже там, в далеком детстве унёс с собой Намджуново понимание того, из чего состоит всё самое прекрасное.       И, конечно, он продолжил забоиться о Чимине с Чонгуком, как продолжил приглядывать и за Юнги. И за их сцепленными руками, содержащими в себе тот самый подтекст. И, конечно, он так и не смог смотреть куда-либо, кроме Юнги (аварии, очень много аварий).       Но это того однозначно стоило.